Незнакомка с родинкой на щеке

Листовки подбросили вот только что, уже после ухода Жени (иначе бы он выбросил их сам). Значит, я еще могла разглядеть «негодников» хоть издали! Но нет. Пелена дождя позволила мне увидеть лишь силуэт мужчины в расклешенном плаще, удаляющийся к Невскому проспекту. Женя? Наверное. Но и он был так далек, что бежать следом я не рискнула. Только вымокла зря…

Пару листовок я, однако ж, сохранила: свернула вчетверо и спрятала за подкладку ридикюля.

* * *Что ж, хотя утро и выдалось более бодрым, чем я рассчитывала, планов моих оно испортить не могло. Тщательно одевшись, я упросила Катю помочь мне с прической, отыскала в шкатулке обручальное кольцо и даже вдела в уши бриллиантовые серьги, что Женя дарил на помолвку. Выглядеть я намеревалась, как подобает, потому что сегодня допрашивать придется не ребятню с Дворцового моста, а особу княжеских кровей – ближайшую подругу madame Хаткевич.

Но это после, ежели Глеб Викторович со мною согласится, а пока я выбрала зонт в тон бархатному английскому пальто и пешком отправилась на Гороховую.

Портрет Клетчатого (или Студента), душегубца, бросившего бутылку с «гремучим студнем» в экипаж Ксении Хаткевич, был уже готов и лежал на столе у Фустова. Художник со слов извозчика Харитонова запечатлел на листе бумаги узкое лицо с запавшими щеками, темные кучерявые волосы и едкие глубоко посаженные глаза. Я с полминуты глядела на карандашный рисунок, стараясь запомнить каждую черту. Разумеется, мала вероятность, что я просто столкнусь с ним на улицах огромного города, но все же…

А потом меня отвлек Глеб Викторович:

— Вот уж не ждал вас сегодня, в такой дождь… присаживайтесь сюда, к огню, Лидия.

В кабинете Фустова имелся даже камин, у которого уже грелся, громко шмыгая носом, господин Вильчинский. Ко лбу он прижимал влажное полотенце и кутался в плед – будто не на службу явился, а сидел у себя дома. Глеб же Викторович, торопясь мне угодить, ближе придвинул кресло, помог сесть, а после поинтересовался:

— Вам удобно?

— Весьма, - я благодарно улыбнулась ему и первой поздоровалась с Вильчинским: - Доброго утра. Ну и погодка нынче… вам нездоровится? Простыли?"

"Спрашивала я самым невинным тоном, хотя нужно быть полной дурой, чтобы не отличить простуду от банального похмелья. Должно быть, увлекся вчера допросом пьяницы-генерала. Бедняжка Юзеф.

— Вам показалось, - буркнул Вильчинский и шмыгнул носом еще громче.

Признаться, улыбаться ему мне удавалось с трудом – Вильчинский злил меня неимоверно. Неотесанный мужлан и грубиян. Натуральный русский медведь! Даром, что поляк.

Понимаю, вчера погиб его товарищ, и Вильчинский, должно быть, горевал – но он на службе! Mauvais ton[32] являться на службу в подобном виде! Слава богу, что Фустов мое мнение, кажется, разделял.