Нежная мятежница

Более того, она вспомнила, что именно на нем обещал Энтони хорошенько проучить ее в тот день, когда приходили Джордж и Франсес. Внутри у Рослин похолодело. Она остановилась.

Поздно. Она уже достаточно близко подошла к Энтони, чтобы тот смог достать до нее руками и притянуть к себе. Рослин хотела присесть на краешек шезлонга лицом к нему, но у мужа, как выяснилось, были иные планы. Он так сумел направить ее движения, что она неожиданно для себя оказалась сидящей спиной к нему у него в ногах. Он ее видел, а она его теперь нет. Нервное напряжение от этого еще более возросло. Что собирается делать Энтони?

— Ты неподвижна, будто доска, дорогая. Неужели я должен напоминать, что затеяла все это ты сама.

— Но не в шезлонге же…"

"— А я не говорил, что мы займемся этим обязательно здесь… Впрочем, и о том, что здесь нельзя, не говорил. Какая, в конце концов, разница где? Главное сейчас — разобраться, смогу ли преуспеть в этой нашей попытке я.

В том положении, в котором находилась Рослин, понять, что он делает для того, чтобы разобраться в этом, и делает ли что-либо вообще, было трудно. Она, правда, почувствовала, как Энтони взял в ладони несколько прядей ее волос. Но она не знала, что он поднес плененные локоны к губам, пощекотал ими свою щеку, не могла видеть, как, наслаждаясь этим, он блаженно закрыл глаза.

— Энтони, я не думаю…

— Тсс! — прошептал он прямо ей в ухо. — Ты и так излишне много обдумываешь каждое свое действие. Попробуй для разнообразия действовать менее рассудочно. Кто знает, может, тебе это понравится.

Рослин затаила дыхание, чувствуя, как Энтони начал осторожно стаскивать халат с ее плеч, затем с рук, как ладони его скользнули по ней до талии и вернулись назад. Как и в те ночи, нежные прикосновения его пальцев ощущались на шее, плечах, руках. Но не могла она не почувствовать и разницы. Даже тогда в карете, когда он измучил ее, то и дело вроде бы случайно касаясь ее, было по-другому. Сейчас она не испытывала ни тепла, ни дрожи, — он как будто выполнял некую повинность. Так вот что значит безразличие, о котором он говорил. О Боже! Нет, это невыносимо. Нельзя же так.

Рослин попыталась встать, но руки мужа тут же легли на ее груди.

— Ты никуда не уйдешь, дорогая. Ты сама явилась сюда со своими дьявольскими условиями, и я их принял. Менять что-либо уже поздно.

Руки Энтони не переставали действовать, пока он говорил. Пальцы сжимали ее груди то сильнее, то неожиданно расслаблялись, наполняя их негой и упругостью. Возможно, сам он ничего особенного при этом и не чувствовал, но о ней этого сказать, конечно, уже было нельзя. Тело подчинялось законам природы.