Шолохов. Незаконный

«В Чукаринском к<олхо>зе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 человек демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхознику – подозреваемому в краже – во двор (ночью), после короткого опроса выводил на гумно или в леваду, строил свою бригаду и командовал “огонь” по связанному колхознику. Если устрашённый инсценировкой расстрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вывозили в степь, били по дороге прикладами винтовок и, вывезя в степь, снова ставили и снова проделывали процедуру, предшествующую расстрелу».

«В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз».

«Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели “прохладную” комнату, куда выводили с собрания для “индивидуальной обработки”. Проводившие собрание сменялись, их было 5 человек, но колхозники были одни и те же. Собрание длилось без перерыва более суток».

Обременённые этими знаниями, Давыдов и Минин отбыли в центр.

Тем временем из Ростова-на-Дону и Вёшенской округи могут в любой день явиться фигуранты указанных должностных преступлений – по одному или вместе – и закопать Шолохова живьём. Он спал, положив рядом ружьё. Жена смотрела умоляющими глазами, она б могла спросить: Миша, разве тебе надо больше всех? – но ответ знала заранее: ему дано больше всех, а значит, столько же надо.

…А ведь мог бы затихариться под Москвой, вывезти на подаренном «форде» семью, плюнуть на всё это – он же писатель, какой с него спрос! Никаких должностей в станице он не занимал. Привлечь его к ответственности не вышло бы. Живи себе, сочиняй.

Вместо этого решает: надо доделать письмо к Сталину. Если вождь не найдёт времени для личной встречи – так хотя бы прочтёт.

Проводит совещания со всеми своими разжалованными товарищами, – с прототипами Давыдова, Нагульнова, Размётнова, – которых, конечно же, за ангелов не считал, и претензии к ним имел самые суровые, но шолоховский характер именно здесь и проявляется: я вместе с вами всё это, так или иначе, делал, я всё это описал и даже отчасти оправдал, – значит, и разгребать будем вместе.

Показывает написанное письмо Плоткину. Плоткин, смирившийся с тем, что о нём там написано и это прочтёт вождь, уточняет некоторые детали – не про свои, конечно же, зверские чудачества, а про работу крайкома.

Письмо получается огромным.

Целая повесть о человеческой глупости, подлости и злобе.

Это самое большое письмо из всех, написанных Шолоховым. И самое безоглядное и беспощадное письмо из всей сталинской почты в 1930-е годы, а может, и за больший срок.

На такое могли решиться единицы.