Шолохов. Незаконный

Шолохов уже крепил у себя над кроватью ружьё. Он был – казак. У настоящего казака в доме должно быть много оружия. Всё остальное – неважно: сегодня есть, завтра нет. Но оружие – навсегда.

Оставшуюся часть лета работал над романом.

Марусёнок – Мария Петровна: «Писал он в молодости по ночам. Вообще, работал он… Не знаю, был ли ещё такой человек, как он. Вот так сидишь – он всё работает, ляжешь уснуть – работает, работает, проснёшься – всё сидит… Лампа керосиновая, абажур из газеты – весь обуглится кругом, не успевала менять. Спрошу: “Будешь ложиться?” – “Подожди, ещё немножко”. И это “немножко” у него было – пока свет за окнами не появится. Я удивлялась всегда, да и теперь дивлюсь, откуда такая сила была?»

О Шолохове заговорили разом, во всех концах страны – как ни о ком другом больше. Для людей – огромное количество которых только-только начало осваивать опыт постоянного чтения художественной литературы, – он был, с одной стороны, безусловно писатель – такой же, как Пушкин и Лев Толстой, – но с другой стороны, обладающий удивительным даром: быть своим, равным, близким. Просто научившимся ставить слова в наилучшей из всех возможных последовательности и оживлять на бумажных листах людей. Простых людей, таких же, как они – читатели.

Советская критика изо всех сил пыталась эту ликующую, бурлящую витальность вогнать в рамки положенных представлений. Озадаченный Шолохов, сначала хватая текст целыми абзацами, а потом заново перечитывая, пытался понять: ругают его? Хвалят? Приняли? Поняли? Или на критический убой потащат?

И понимал: хоть и с оговорками, но приняли. Не смогли не принять.

Журнал «На подъёме» (1928, № 10): «Этот роман – целое событие в литературе: отзывы о нём не сходят со страниц журналов и газет вот уже несколько месяцев. Причём все отзывы благоприятные, на редкость единодушные».

За первый же год понаписали про роман столько, что можно было уже отдельную книжку сделать из одних рецензий. Оговорки имелись у каждого второго рецензента, но никто на первых порах так и не решился крикнуть во всеуслышание: «Да он же контру защищает!»

Напротив! Пытались сами себя заранее убедить, что автор выправит некоторые очевидные недоразумения.

И. Машбиц-Веров в десятом номере «Нового мира» за 1928 год писал: «”Тихий Дон” выдвигает Шолохова в первые ряды советской литературы». И далее: «Григорий Мелехов – наиболее яркий, наиболее внимательно и полнокровно очерченный тип ищущего, революционно перерождающегося казака… Вначале Григорий – обычный, ничем не выделяющийся парень, малый работящий, неглупый и пылкий… Мы ещё не знаем, чем кончит Григорий (роман ещё не закончен), но, по всей видимости, автор ведёт его к коммунизму».

Можно вообразить, как Шолохов горько посмеивался: «Ага, веду.