Шолохов. Незаконный

Скорое его взросление, однако, принесло нежданные проблемы – Шолохов угодил под поголовную мобилизацию, объявленную в ноябре 1919 года войсковым атаманом Африканом Богаевским, который сменил на этой должности ушедшего в отставку Петра Краснова.

Это с Каргинской, с тех месяцев осталось у Шолохова воспоминание, которым он, скупо и нехотя, поделился однажды в старости: «…ворвались белые казаки… “Я не знаю, где сын…” – твердила мать. Тогда казак, привстав на стременах, с силой ударил её плетью по спине. Она застонала, но всё повторяла, падая: “Ничего не знаю, сыночек, ничего не знаю…”».

Михаил Александрович, лукаво идя на поводу у слушателей, скажет, что искали его, как большевика – но, конечно же, обманет. Никаким большевиком он тогда не был. Он прятался от мобилизации. Скрывался то в станице Вёшенской у Моховых, то в Ясеновке – у бабки Настасьи Черниковой.

С Ясеновки помещиков Поповых списано имение помещиков Листницких в «Тихом Доне»: там оно называется Ягодное. Как обычно у Шолохова и бывало, созвучны уже сами названия. В фамилии же Листницкий видна тень от полячки Фатинской, вышедшей замуж за хозяина поместья Дмитрия Евграфовича Попова. Он, как мы помним, был любовником шолоховской матери и отцом умершей в младенчестве сводной сестры Михаила.

В «Тихом Доне» есть эпизод, когда Мелехов, почти случайно, из любопытства, заезжает в имение Листницких – уже после того как красные ушли из него, накануне нового, и уже окончательного наступления большевиков.

«Грустью и запустением пахнуло на Григория, когда через поваленные ворота въехал он на заросший лебедою двор имения. Ягодное стало неузнаваемым. Всюду виднелись страшные следы бесхозяйственности и разрушения. Некогда нарядный дом потускнел и словно стал ниже. Давным-давно не крашенная крыша желтела пятнистой ржавчиной, поломанные водосточные трубы валялись около крыльца, кособоко висели сорванные с петель ставни, в разбитые окна со свистом врывался ветер, и оттуда уже тянуло горьковатым плесневелым душком нежили.

Угол дома с восточной стороны и крыльцо были разрушены снарядом трёхдюймовки. В разбитое венецианское окно коридора просунулась верхушка поваленного снарядом клёна. Он так и остался лежать, уткнувшись комлем в вывалившуюся из фундамента груду кирпичей. А по завядшим ветвям его уже полз и кучерявился стремительный в росте дикий хмель, прихотливо оплетал уцелевшие стёкла окна, тянулся к карнизу.

Время и непогода делали своё дело. Надворные постройки обветшали и выглядели так, будто много лет не касались их заботливые человеческие руки.