Невинная для Лютого

 — Чеху интересней мучить людей, — он поджал губы и жестом показал мне идти вперед.

Мы вышли из комнаты без лишних слов, спокойно пересекли зал и даже не обернулись на кухню, где гудели мужские голоса. Леша распахнул шкаф с верхней одеждой, подал мне куртку и, косясь на людей в гостиной, незаметно подвинул свою руку к плечу.

Махнула кистью, подавая знак, и, продолжая движение, заправила прядь волос за ухо.

Леша вытащил шарф с полки и осторожно замотал вокруг моей шеи, поцеловал в губы и подал руку.

— Готова?

— Кис-кис, — тихонько позвала я, и из-под стола к нам почти по-пластунски, прижимаясь к полу, подползла Рыжуня. Игнорируя меня, она забралась на Лютого прямо по одежде и устроилась на плечах. Я кивнула: — Теперь готова!

Он ничего не ответил, поспешно отвернулся, но я заметила край губ, что поднялся в улыбке. Она растаяла, стоило Лютому снова глянуть в сторону кухни.

— Поехали.

Я выскочила на мороз и втянула носом покалывающий воздух. Лютый настороженно оглядывался, и я тоже посмотрела на две раскурочившие двор машины, у которых курили трое. А четвертый держал сотовый прижатым к уху и мрачно косился на нас.

Лютый открыл мне дверь джипа и подал руку, чтобы помочь сесть. Я с ощутимым трудом забралась в сидение: и машина высокая, и ноги дрожали, и перенервничала сильно. Лёша обошёл машину и уселся на водительское место, завёл мотор. Рыжуня спрыгнула с его плеч и привычно уселась на заднем сидении, будто каждый день была пассажиром.

Я заметила, как двое, торопливо затянувшись, тоже сели в автомобиль, видимо, собираясь нас преследовать. Вздохнула и, глянув на суровый профиль Лютого, поёжилась.

— Надеюсь, они не убили людей Макса.

Лёша лишь поджал губы и мельком глянул в зеркало заднего вида. Я осторожно пристегнулась и, глядя на бросающуюся под колёса джипа дорогу, негромко попросила:

— Не реагируй остро, пожалуйста. Я знаю, что у тебя своя правда, а у меня своя. И кто из нас прав, а кто нет — точно неизвестно. Просто хочу тебе рассказать одну историю…"

"Захлебнулась воспоминаниями и, глубоко задышав, постаралась успокоиться. Не время плакать. Сейчас нужно собрать все силы и защитить то, что дорого. Прижала ладони к животу, что не укрылось от быстрого взгляда Лютого.

Я отвернулась и, глядя на пробегающие за окном деревья, начала:

— Мама умерла, когда мне было шесть…

Мне было проще говорить, не видя лица Лютого, не страшась увидеть, как искажаются от ярости его губы или темнеют от боли глаза. Я знала, что рассказ о моей семье будет для него медленным вальсом босиком на стёклах, но мне нужно было поделиться с Береговым своей догадкой. Но для этого нужно разделить с ним свою боль. И страх.

— Отца будто подменили, — продолжала я. — Он стал мрачным, нелюдимым, ушёл в работу.