Невинная для Лютого

Хотя, — тыльная сторона ладони легла на щеку, провела костяшками пальцев к подбородку. Наши взгляды скрестились, заискрили в отражении. — Ты дергаешься, и вон та, — он показал махом головы на щель ширмы, где топталась работница магазина, — консультантка не поверила, что ты моя невеста. Докажем ей обратное? — Лютый пригнулся, отчего оказался ближе дозволенного. — Я хочу, чтобы ты примерила это… — и, обняв меня со спины, с двух сторон, приложил ко мне еще один комплект. Черный.

Глава 22. Лютый

Я смотрел ей в глаза и не знал, что делать. Черная тоска сжала мое сердце, но страх за нерожденного малыша и Сашку не давал мне покоя. Чех не шутил. Он псих. Он не просто снимет живьем кожу с сына и вырежет второго из живота Кирсановой, но еще и заставит меня смотреть на это.

За два года «работы» я многое повидал и давно подозревал, что этот урод что-то скрывает. Держит меня на коротком поводке, обещая найти ребенка. Где гарантия, что это просто единственный козырь, чтобы удерживать меня при себе? Ему ведь выгодно марать чьи-то руки, он знал, что я ради мести готов на все.

Ненавидеть как-то легче. Злость и лютая ярость последнее, что у меня оставалось после гибели Милы, а притворяться душкой — совсем не в моем стиле. И теперь играть на публику влюбленного мужчину оказалось непосильной задачей, но я сам ступил на этот канат над пропастью, потому, глядя в глаза Ангелине, искал крючки, зацепки, ниточки, чтобы не хлопнуть ее там, на месте, чтобы освободить себя от тяжести гнева и боли, а попытаться устоять и выдержать спектакль.

Кирсанова для меня — персона нон грата. Та, что никогда не оказалась бы в моей постели, даже если от нее я каменею за секунды. Та, что никогда не называлась бы любимой девушкой, никогда не вызывала бы во мне теплые чувства. Только как шлюха. Только как игрушка, которой можно попользоваться и выбросить.

Она ни за что не вошла бы в мой дом. Никогда не услышала бы от меня «прости» или «я сожалею», но… в тот миг, когда ее дрожащая рука потянулась к бретельке белья, я понял, что погибаю. Давлюсь своей же горечью и помираю от вины.

Да потому что в голове язвой засела мысль, что девчонка не виновата в грехах отца. Блять!

Я сжал кулаки и сцепил зубы. Ангелина шарахнулась в сторону и, ударившись плечом о зеркало, прижала к груди комплект откровенного белья. Переведя взгляд в зеркало, я понял почему она испугалась — мой взгляд способен был убить — черный, как самая глубокая бездна на земле и несокрушимый, как Эверест. Шрам вздулся от напряжения, а скулы заострили черты и превратили меня из урода в чудовище.

Пошатнувшись, сделал шаг к девушке, но она, еще сильнее вжалась в стену, широко-широко распахнула глаза. Смотрела, не мигая и даже не дыша.