Невинная для Лютого

Пришлось прикрыть глаза, чтобы успокоить ураган в душе, не отстраниться, боясь прикосновений к токсичному для меня человеку, не отвернуться, не расплыться в брезгливом оскале. Играть роль до конца. Мерзкую ненавистную роль ее суженого.

Но я смогу. Ради детей пойду и не на такое.

Тихо и ровно сказал, мягко поглаживая ее влажные щеки большими пальцами:

— Ангелина, мы не в шашки играем, — почти утонул в ее синих глазах, когда сделал паузу. Не стоит туда смотреть. Она меня убивает, жалость вызывает, сука, потому я соскользнул ниже и оценил форму губ. Острый изгиб верхней, припухшая нижняя, чуткие уголки, в которых спряталась глубокая печаль и непокорная ярость. — Ненавидеть меня можешь, но держи это при себе, невеста. Даже наедине со мной ты будешь притворяться, потому что это должно врасти в твое нутро, иначе нас разоблачат. На кону наши жизни, ты это понимаешь?

Она дрогнула густыми ресницами, а я продолжал:"

"— Если сыграем недостаточно хорошо, Чех всех уберет, не пощадит. Этот не человек знает, что такое помиловать, что такое простить или забыть ошибку. У него нет таких слов в лексиконе. Сделай над собой усилие, Ангелина, расслабься, открой губы, выдохни и разомкни кулаки — швы разойдутся! — опустил ладони и спрятал ее руки в своих. Она дрожала и молчала. — Я пью этот яд вместе с тобой, так что мы в равном положении. Потом можешь плеваться да хоть рот прополоскать, только чтобы никто не видел, а сейчас покажи мне, как ты любишь и ценишь своего жениха. Покажи мне страсть. Как ты целуешь того, кто тебе не безразличен? Уж точно не как дохлая амёба. Язычком потрудись, детка, или Носов не научил тебя этому перед свадьбой?

— Не научил? — в изумлении выдохнула она и посмотрела зло. — Да никто и никогда меня не целовал, как… — Поперхнулась и отвела взгляд. Судорожно вдохнула и выдавила, будто через себя переступила: — Как ты. Они были нежными. — Снова посмотрела и скривилась словно от зубной боли: — Не понимаю, что ты хочешь от меня.

Смогу ли нежность сыграть? Страсть — да, а ласку? Зараза! Будет тебе нежность.

От удара голова гудела, но я был так обколот и обезболен, что даже почти не чувствовал боль, что прошивала грудь. Та самая, что никогда не затихала. Выйдя из больницы, мы должны казаться парой. Нет, не казаться — быть, и, требуя от Кирсановой правдивой игры, должен и сам играть.

Наклонился, подобрал ладонью упавшие на плечо волосы Лины. Они прикрывали большой синяк и глубокую царапину. Я слегка коснулся ударенного места губами, передвинулся выше к уху и прошептал:

— Будет тебе нежность.

Губами ощутил дрожь, услышал судорожный вдох. Она сжалась, будто удара ожидала, на миг, но затем медленно подняла лицо и, закрыв глаза, подставила губы. Секунда, другая, а дыхания так и не уловил.