Невинная для Лютого

Есть ли камеры? Как подсказать отцу, что нужно поговорить, но не вызвать подозрений? Продолжала ворковать:

— И не злись, что он такой надутый… я всё же его единственная дочь. Ему сложно.

— Я не сомневаюсь, что отцу сейчас сложнее, чем нам, — косо улыбнулся Лютый и переложил на своей левое плечо большую ладонь. И когда я кивнула, склонился к губам. Поцеловал нежно и глубоко, будто ему было плевать, что скажут другие. — Пойдем, Ангел.

Я слегка покачнулась, неожиданно опьянённая этой показной нежностью, но сделала вид перед Лютым, что игра моя исключительно хороша. Потянула за собой, едва сдерживаясь, чтобы не бежать за папой вприпрыжку. Но это бы и не удалось — подниматься по лестнице было тяжело, последние дни сильно тянуло спину.

Лютый, будто почуяв мою слабость, через несколько ступенек подхватил меня на руки и быстро взбежал на второй этаж.

Я благодарно улыбнулась и указала взглядом на коридор:

— Кабинет там.

Чех нам всё приготовил. Разумеется, его люди не стали утруждать себя распечаткой фотографий, но скинули всё в облако. И теперь, подключив огромный экран в кабинете отца, я открыла фотографии и сама начала просматривать их с болезненным любопытством.

Неискренний смех и небольшие комментарии разбавляла расспросами о том, как папа живёт:

— А прислуживала нам тётя Лёши. Самая добрая… после моей Иры, конечно. И слуг не надо было много, как тебе. Кажется, появились новые?"

"— Столько сколько и было, — коротко ответил хмурый отец. — Новых пришлось нанять, когда Васька ногу сломал, а Женю родители попросили приехать на месяц.

— Скоро всё наладится, — бодро ответила я, перелистывая на фотографии конюшен. — Как тебе мои красавцы? Я была так счастлива, когда Лёша мне их подарил… — Вспомнила, как он целовал меня в конюшне, и споткнулась на полуслове. С трудом улыбнулась, прогоняя видение, как смеялась и бросала в Лютого снег. — У нас даже конюх есть. Прямо как Женя. Человек, который его заменяет, наверное, хорошо кормит лошадей?

Отец молча кивнул, спина его напряглась. Я же метнула взгляд на потолок, выискивая возможные камеры. То, что они стоят, не сомневалась. Но папа не так прост, как бы хотелось Чеху и его прихвостням. Я подошла к дубовому столу и, обняв отца со спины, поцеловала в щёку.

А сама потянулась к украшавшему стол тяжёлому антикварному набору для письма, выполненному из цельного куска оникса, и повернула одну из пустых бутылочек. Некогда используемых для чернил, сейчас же декоративных. Это простое движение запускало «глушилку». Пока бутылочка не вернётся в первоначальное положение, ни камеры, ни микрофоны в кабинете работать не будут.

Отец сжал пальцы в кулаки и, догадавшись, о чём я безмолвно прошу, рывком поднялся и в два шага преодолел расстояние до книжного шкафа.