Невыносимая невеста, или Любимая студентка ректора

Можно даже сказать, совсем и не недуг.

— …особенный и редчайший… — уточнил настоятель.

Редчайший? Беременность, вроде бы, дело распространённое. Или он к тому, что двойня?

— …а какой большой, — Вилзорт раскинул руки.

Лера видела, как у Златы от удивления округлились глаза. Да она и сама уже перестала понимать настоятеля. Это он сейчас про что? Про живот? Имеет в виду, что живот был большой, потому что двойня?

— …я не мог оторвать глаз. Он был частью её, будто продолжением руки…

Живот продолжением руки?

— Кто он? Магистр, вы о чём?

— Смычок. Она владела им виртуозно. Они были будто созданы друг для друга. Тогда я ещё не знал, что смычок — тоже артефакт…

Опять виолончель? А когда-то Лера любила этот инструмент. Она залпом допила квас.

— Магистр, в башне когда-нибудь рождались дети? — сформулировала вопрос как можно конкретнее.

— А как же. Башня многое повидала.

— Когда это было?

— Точно не скажу. Давненько.

— Вы видели этих младенцев? Которые тут родились?

— Одного. Тут родился один младенец. Его назвали в честь меня — Вилзортом.

То есть двойни не было? А Злата видела двоих. Или Вилзорт запамятовал, или Злата не совсем правильно поняла то, что увидела.

— Дети — как музыка. У каждого своя неповторимая мелодия. И она тоже играла неповторимо. Как жаль, что я в тот момент не разглядел руны на корпусе виолончели. Они означали… — настоятель ещё несколько минут рассказывал о древнем артефакте, но речь его становилась всё неразборчивее и неразборчивее. Он так и уснул над кружкой кваса. Наверное, прошлой ночью что-то не давало ему спать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ольшанский целый день прождал Лайлиту, но она так и не пришла. Он не знал, нарочно ли она тянула время, чтобы его позлить, или её спугнуло то, что башня неожиданно наполнилась людьми. Он был в курсе, что она всё ещё здесь. Пока. Его брала досада от мысли, что она может уехать под покровом ночи, и он так и не узнает, зачем она хотела его видеть.

Ален то и дело подходил к окну. Но когда совсем стемнело, решил, что и так слишком много времени потратил на пустые мысли и бессмысленные телодвижения — пора предаться сладким объятиям морфея. Он уже снял сюртук и расстегнул рубашку, когда в дверь постучали. Она? Пришлось снова застёгиваться, а на сюртук махнул рукой.

Лайлита вошла, не говоря ни слова. Процокала каблуками по паркету и остановилась на середине комнаты, будто давая себя рассмотреть. Женщина, уверенная в своей безупречности. Такой он её и запомнил. Кричаще красивой, вызывающей, соблазнительной. Будто и не было этих двадцати лет.