Невероятная очевидность чуда

Все эти четыре года я была сфокусирована только на маме и ее болезни, а еще на работе и периодической учебе, поскольку нам необходимо постоянно повышать квалификацию, изучать новые медикаментозные и аппаратные разработки, новые методики, осваивать параллельные специализации, так что учеба у меня перманентно и помногу. И сверху всей этой ноши громоздить на себя еще и достаточно капризного и амбициозного мужчину – это уж совсем перебор.

– В одиночку было проще? – переспросил Павел.

– В прикладном, практическом смысле мы с мамой были вдвоем. Но не одиноки. У мамы есть братья, мои дядья, и их семьи, и у них всегда были очень близкие отношения с сестрой. Только оба они живут и работают далеко, не имея возможности находиться рядом. Но старались приезжать и они, и их жены, и дети, мои двоюродные братья. И не просто так, формально навестить, посочувствовать и уехать, а вполне реально помогали, хоть это и были эпизодические наезды. И все эти годы вся родня несла всю тяжесть материальной стороны. Есть еще и мой брат Алексей, у них вообще с мамой особенные отношения с самого его рождения были, очень близкие и заботливые. И уж все эти четыре года он так вообще был невероятно внимателен и трепетен с ней. Но Леша – государственный служащий и работает в другой стране, у него очень ответственная служба, и он не имеет никакой возможности часто приезжать. А вот его жена, Катя, она старалась приезжать при любой возможности и помогала мне с мамой, особенно в последний год, когда мамочка уже стала лежачей. И понятно, что и Леша посылал деньги и помогал всем, чем мог: и связи свои подключал, и доставал лекарства, которых у нас в стране нет. Мне очень помогал главврач моего отделения, договариваясь со своими коллегами и друзьями об отдельных палатах для мамы и перевозке ее из одного стационара в другой. Это, к слову сказать, непростое дело и упирается в кучу правил и положений в медицинских учреждениях. Антон Ильич же уговорил меня не забирать маму домой на последней стадии, когда по закону ее уже и не могли держать в больнице, да и я думала, пусть она дома… – запнулась на этом слове Ева, – уйдет, где родные стены и фотографии, вещи любимых людей. А мама отказалась: сказала, мне уже все равно…

Ева держала маму за совсем худенькую ладошку с истончившейся до пергаментной прозрачности кожей, обтягивавшей хрупкие тонкие косточки, и объясняла, почему хочет перевезти ее домой, про те самые родные стены и воспоминания, уговаривала, но она отказалась.

– Нет, Евушка, не надо, – улыбалась ей мама чуть дрожащими губами, глядя спокойным и каким-то умиротворенным и уже отрешенным от этой бытийности взглядом, – для меня это совсем не имеет значения. И я не хочу, чтобы у тебя остались в доме такие воспоминания.