Неверный отец. Счастье в конверте (СИ)

… смогу?

Жалобный плач становится громче, переходит в требовательный крик, и я бросаю неуверенный взгляд на дверь детской.

Пульс стучит в висках, сердце выбивает ребра, когда я делаю шаг. Ещё один.

И всё-таки захожу в комнату.

— Тш-ш-ш, малыш, успокойся, — лепечу пересохшими от волнения губами, приближаясь к кроватке.

Плач не затихает. Наоборот, с моим появлением он достигает пика.

Ребёнок будто прогоняет меня. Или просит о помощи.

Горькие слёзки текут по красному от перенапряжения личику, губки дрожат, крохотная грудка ходит ходуном.

— Баю-бай, — наклоняюсь к люльке, осторожно покачивая маятник.

— У-а-а-а-а! — рвет душу на части.

Хочется заплакать вместе с ним, но.… я же сама будущая мама! Как я со своим справляться буду, если при первой же неудаче расклеилась?"

"— Пойдешь ко мне? — выдыхаю с улыбкой.

Не понимает, но слушает мой голос — и делает паузу. Поднимаю его на руки вместе с ворохом пеленок. Даже завернутый в одеяло он кажется очень маленьким и легким.

Пушинка, пахнущая молочком.

— Вот так, — прижимаю к груди теплый сверток. — Всё хорошо. Проголодался?

Продолжаю говорить с ним, а сама всматриваюсь в чёрты кукольного лица.

Он похож на Демина. Сын своего отца.

Сердце, встрепенувшись в груди, тоскливо сжимается. У меня нет к нему ни злости, ни ревности. Я могу сколько угодно обижаться на Германа, но его ребёнок ни в чём не виноват. Так же, как и другие дети, он заслуживает счастья и любви.

— Не плачь, маленький, всё плохое позади, — успокаиваю его, присаживаясь на диван. — Ты дома. О тебе здесь позаботятся.

Откидываюсь на спинку, устраиваясь удобнее. Малыш ищет грудь, трется носиком о край пеленки, а я невольно расплываюсь в улыбке.

— Амина? — врывается в детскую Герман, и я возмущенно шикаю на него.

— Не кричи, ребёнка испугаешь.

Я смотрю на него исподлобья, а он не сводит глаз со своего сына на моих руках. Хмурится так сильно, что высокий лоб покрывается морщинами, две борозды залегают на переносице.

— Извини, — роняет неоднозначно.

Просит прощения за ребёнка. За все, что произошло между нами.

— Давай его мне, — протягивает руки, а я сильнее впиваюсь пальцами в детское одеяло.

На пороге появляется бабушка с бутылочкой смеси, вручает её Герману.

— Ну что, батя, — намеренно грубо обращается к нему. Воспитывает, как обычно, и на мгновение мне жаль его становится. — Сынка забацать — дело нехитрое, а дальше? Ты от отцовского долга не увиливай. Аминочке надо отдыхать, мы с Элей ужин приготовим, а ты корми дитя.

Раздав указания, Стефа уходит, плотно закрыв за собой дверь. Оставляет нас одних. Словно специально, чтобы помирить.

— Слышала? — кивает Герман в сторону выхода. — Иди. Я сам, — снова тянется к малышу.

— Не трогай его, он пригрелся, — отрицательно качаю головой. — Я покормлю.