Неуловимая невеста

Что-то несвязно бормоча, они упали на постель, и страсть вспыхнула, и желание заискрилось и затянуло их.

В знакомый водоворот ощущений, в жадную, голодную радость.

В восторг, удовольствие, желание отдаться друг другу.

В ту ночь они любили так, как никогда раньше. И каждое мгновение было исполнено куда большего значения.

Она вобрала его и пустилась вскачь, дикая, буйная, самозабвенная. Лунный свет целовал алебастровую кожу, груди вздымались и опадали, лицо стало сосредоточенным, когда она ублажала его. Ублажала его. Любила его. Любила…

Он со стоном приподнялся, обнял ее, подмял под себя и снова погрузился в ее гостеприимное тепло. Оказался в кольце ее рук.

И вернул ей наслаждение.

Наслаждение любовью.

Пока не закипела кровь. Пока экстаз не завладел ими. Пока под сомкнутыми веками не взорвались тысячи звезд.

Пока блаженство не связало их шелковыми нитями, не опустило назад, на землю. В смятые простыни и святилище взаимных объятий.

Они лежали, сплетенные, не в силах пошевелиться.

Момент был бесценным, слишком новым, слишком откровенным, чтобы пошевелиться и оборвать его.

Но время шло, и ночь сомкнулась вокруг них.

Закинув одну руку за голову, другой он обнимал Эмили. Наконец, прерывая затянувшееся молчание, Гарет спросил:

— Итак… означает ли это, что ты выйдешь за меня?

Он почувствовал, как изогнулись в улыбке губы, прижимавшиеся к его груди.

Ответ все тот же: возможно. Он не хотел спрашивать, но…

— Почему «возможно»?

— Потому что я хочу большего.

Не стоило и спрашивать, чего именно. Он знал. «Я люблю тебя», — сказала она. Он не ответил тем же. Не решился.

Даже сейчас он содрогался при мысли о том, что эти слова могут слететь с его губ. Достаточно скверно уже и то, что он сознавал их реальность. Что его внутреннее «я», его сердце и, похоже, сама душа уже приняли эту реальность.

И все же почему он не решается произнести эти слова? Впрочем, достаточно вспомнить, что он испытал, узнав о ее похищении… Почувствовал себя… пустым. Как выпотрошенная рыба. Словно кто-то разорвал ему грудь и вынул сердце. Словно он потерял что-то жизненно важное и больше никогда не изведает ни счастья, ни тепла.

Ощущение было отчетливым, абсолютным, непоколебимым.

Наверное, поэтому он боится любви. Боится признаться в любви единственной для него женщине. Потому что сил хватило на одно: сделать все, чтобы ее вернуть.

Всю свою сознательную жизнь он был солдатом, но впервые чувствовал себя столь уязвимым. Сегодня вместо обычной несгибаемости, присущей хорошим командирам, защищающей его, подобно непроницаемой броне, он чувствовал, что кто-то словно продырявил этот панцирь как раз над сердцем.

И эта неуверенность в себе не покидала его до тех пор, пока он не сжал ее в объятиях. Пока не понял, что опасность миновала.