Драмы больше нет

И повторила:

– Ты пришёл к моим родителям в дом, а прежде снял обручальное кольцо. Лицемер.

Между нами повисло напряженное молчание, после чего он скрипуче проговорил:

– Думаю, твои родители и без того поняли, кто я.

– Но ты всё равно его снял. Стыдно стало?

Я видела, что он разозлился, недовольно морщился. Потом буркнул:

– Мне не бывает стыдно.

А вот мне было и стыдно, и печально, и тоскливо. Кажется, я испытывала весь спектр эмоций, даже те, о которых раньше и не подозревала, лишь в книгах читала. Вот например, смесь дикого восторга, любви к человеку, и в то же время удивления по отношению к его черствости и равнодушию к чувствам людей вокруг. Федотову, судя по всему, на самом деле, стыдно не было. Он считал себя если не правым во всем, то непогрешимым. Человеком, которому нельзя озвучивать стандартные правила поведения и морали, потому что он привык устанавливать их для себя сам. Я этому удивлялась, я порой негодовала, пыталась с Ромкой спорить и что-то доказывать. А потом попросту махнула рукой, окончательно приняв для себя тот факт, что люблю человека с собственной моралью и несуществующими для него ограничениями. Понимание того, что Федотова не переделать и не объяснить ему неправильности нашего с ним положения, моих тревог и переживаний, несколько охладило мой пыл. То есть, любить я его не перестала, но от бесконечных психологических встрясок, вранья и бессмысленного ожидания перемен, я устала. Я и без того старалась держаться от Федотова на расстоянии, а чтобы не терзаться бесконечным чувством вины, то и от сестры постаралась отдалиться, а с усталостью спустя некоторое время, и появилось четкое желание сбежать. И от него, и от родственников, и из столицы. Вот только, чтобы оформиться, этому понадобилось приличное время. Иногда мне казалось, что я борюсь с ветряными мельницами. Руками машу, от Ромки и его настойчивости отмахиваюсь, вроде бы с особой старательностью, но особых результатов не замечаю. Федотов будто паук запутал меня в своей паутине, знал обо мне, казалось, всё, и я, совершенно неожиданно для себя, оказалась в плотном коконе его заботы. Отгороженная от всего остального мира, от забот, от неприятностей, от ненужных для общения людей. В какой-то момент вся моя жизнь свелась к одному человеку – Роману Федотову, хотя он и клялся, что совершенно на меня не давит, и, вообще, держится подальше, как и обещал. Но его обещания частенько расходились с делом, но это называлось: «люблю и скучаю». А я, как последняя дура, сдавалась, таяла и позволяла ему снова подойти ко мне на непозволительно близкое расстояние. Чувствовала себя при этом бесстыжей обманщицей и предательницей, и из-за этого всеми силами сокращала общение с семьёй отца.