Нерядом

– Диана дома, – говорю ей сразу, – и она никуда не поедет с тобой, ты меня поняла? Особенно после того, что ты тут устроила.

– Я устроила? – она реально не догоняет. – Я пришла выпить с дочерью кофе, а тут такое! Она в одной пижаме, этот непонятный в одних штанах, заспанные! Неясно, чем тут занимались всю ночь, тебя нет, присмотра никакого! Она и так себе всю жизнь решила испортить, так еще и залететь в восемнадцать захотела? Чтобы страдать потом до конца жизни?

– В штанах – не без, – стараюсь успокоиться и сразу защищаю Горина. – Чем занимались – нас с тобой не касается, их личное дело. И дочь наша ничего себе не портила. Она выбрала то, что ей по душе, это называется осознанный выбор. И что ты имеешь против беременности в восемнадцать? Напомню, что именно в таком возрасте у нас появилась Дианка.

– Поэтому я и против, – выдает она, и сердце в моей груди падает в пятки, – потому что знаю, что будет жалеть всю жизнь и страдать! Ничего не добьется в жизни, не реа…

– Вон пошла отсюда, – рычу, психую, зубы скрипят, нервы натянуты как канаты и трещат, грозясь порваться.

– Что?! – задыхается от возмущения.

– Я сказал, пошла вон из нашего дома. И если ты не исправишься, если ты не поймешь, как ведешь себя по отношению к нашей дочери, и если не прекратишь нести это дерьмо, я клянусь, что сделаю все, чтобы ты знать не знала, где нас искать. И увидитесь вы только при условии, что она сама этого захочет. Но что-то мне подсказывает, что желания у нее особо не будет. Вон! Отсюда!

В ее глазах блестят слезы, но слабость она никогда не показывает. Гордо вздергивает подбородок и уходит, громко хлопая дверью.

Если бы курил, сейчас улетела бы целая пачка. Меня трясет от нервов. И от осознания того, что моя дочь все это слышала.

Какого черта вообще… Как так можно?!

Дышу. Стараюсь дышать. Мои нервы сейчас не вовремя, потом попсихую.

Возвращаюсь на кухню. Горин обнимает Дианку за плечи, в футболке, к слову сказать, а Марина колдует над чаем у шкафчиков. Мышка вся в слезах и громко всхлипывает, довели…

– Горин… – обращаюсь к нему, но меня вдруг перебивает Диана.

– Па, у нас не было ничего, честное слово, не ругай его только, я не знаю, что там мама себе придумала!

– Да сиди ты, господи, – закатываю глаза. – Защитница, вся в отца. Спасибо, Горин, что заступился за дочь.

– Никак иначе, Виктор Палыч.

Вот, с одной стороны, треснуть бы его, что с дочерью моей в одних только штанах спал, а с другой – руку пожать надо бы. Ограничиваюсь кивком и словами благодарности. Хватит с него.

– Все, ситуацию забыли и отпустили. Ничего не было, усекли? Приснилось всем. Завтракать и собираться на работу, всё.

Все кивают. Никто не хочет обсуждать, потому что лишнее внимание сделает больно моей дочери. А за ее боль я готов убивать.