Нерядом

Хреново, что вчера решили идти без машины, было бы, конечно, быстрее. Но нам везет, и даже на такси мы долетаем без пробок.

Дом, подъезд, лифт, дверь, крики. Не успели…

– …с ума сошла! И не надо со мной спорить, глубоко неуважаемый молодой человек, вы – никто, а я ее мать!

Слышу голос Иры, закатываю глаза. Ничего нового. Только достается, кажется, не Дианке, а Горину. Интересно даже послушать…

Мы проходим в квартиру, не сговариваясь ведем себя тихо, подслушивая, как подростки. На кухне Ира, Дима и Диана, которая сидит у него под боком и рыдает, обнимая какую-то мягкую игрушку. Не видел до этого…

– Простите, конечно, – говорит Горин, – но я тоже не никто. И это вы доводите до слез свою дочь, хотя должны быть для нее поддержкой. Вам не стыдно вообще?

– Кто меня к совести взывает? – спрашивает Ирина высокомерно.

А мне вот сейчас Горину руку пожать захотелось и отстоять его честь перед Ириной наравне с честью нашей дочери.

Потому что какого хрена-то вообще, а? Дочь рыдает, а она добивает ее.

Я понимаю, что у нее травма: дочь уехала от нее, не желая дальше жить вместе. Она бесится, нервничает, ревнует. Но это ни черта не повод вымещать на ней всю злость. Я ее в обиду не дам никому, даже ее родной матери.

– Я, – говорю, останавливаясь позади нее. – Я тебя взываю к совести.

Она оборачивается, осматривает меня с ног до головы, бросает презрительный взгляд на Марину. Только тронь…

Та предусмотрительно сбегает к детям, Дима обнимает Диану, и Марина гладит ее по волосам.

– Ну неужели, – фыркает она, складывая руки на груди, – посмотрите-ка, явление народу. Пока ты там где-то шлялся, наша дочь тут портила себе жизнь, ты в курсе вообще? Я тебе ее оставляла не под таким предлогом!

– Ты мне ее не оставляла, – у меня сжимаются кулаки от злости, одной только фразой она умеет вывести из себя. – Она сама ко мне приехала, потому что взрослый человек. И я не шлялся, так, для справки.

– Да, я вижу, – закатывает глаза и бросает быстрый взгляд на Марину.

– Тебя это совершенно никак не касается. Что за бардак ты устроила в моем доме? И кто тебе дал право оскорблять моих детей?

– Детей? – поднимает она бровь. – Ты что, знаешь этого мальчишку?

– Знаю. Дима – мой птенец. И еще хоть слово…

– О боже! – Ирина закрывает глаза и сжимает пальцами виски. – Он еще и чертов хоккеист! Так, всё! Мне надоел этот цирк, – взмахивает она руками. – Диана, собирайся! Мы едем домой.

Мышка начинает плакать сильнее прежнего, и мои нервы не выдерживают этого бреда.

Лучшее утро в жизни превращается в какой-то кошмар, и я впервые в жизни не сдерживаюсь и проявляю грубую силу к женщине. Хватаю ее за руку и веду так в гостиную, усаживаю на диван и нависаю сверху. Слабость с моей стороны, знаю, но я тоже не робот.