Непорочная для Мерзавца

Звуки отдаляются — она ушла обуваться. Надевает пальто, застегивает пуговицы. Еще секунда — и исчезнет за дверью, возведет между нами стену, которую мне уже никогда не прошибить, даже если я к херам собачьим размажусь об нее в кровавое месиво. У меня еще есть возможность ее остановить, но я не хочу. Пусть уходит, пусть оставит меня палачами, имя которым: Вина, Отчаяние и Саморазрушение. Пытка требует уединения.

— Я люблю тебя, Крюгер, — слышу ее сиплый от слез голос.

Что она сказала?!

Я слишком быстро поворачиваюсь: мир теряет очертания, собственная квартира растекается по реальности бесформенным пятном, и качается из стороны в сторону. Я бы и рад подойти ближе, но боюсь, что упаду, потому что признание обрушивается на голову стальной кувалдой, беспощадно крошит меня всего.

— Но еще больше я тебя ненавижу. Я зависима от тебя, Крюгер, но теперь ты дал мне лекарство от этой патологии. Спасибо, что остался верен себе до конца.

Ни грамма фальши в голосе, ни кусочка лжи. Жестокая Кира не дает даже последнего шанса утопающему суденышку: она просто стоит там, на носу ледокола и смотрит, как я иду ко дну.

Но я все-еще могу расстрелять ее. Главное, не забыть оставить в барабане один патрон.

Последний. Для себя.

— Думаешь, ты какая-то особенная? — говорит чужой голос и человек, которого я совсем не знаю. — Думаешь, мне на хер впала твоя сраная девственность? Мне плевать на тебя, грязнуля. Одно большой, одной меньше. Ты просто грязный след на простынях.

Кира просто кивает, соглашаясь.

Выходит, бережно, без стука прикрывая за собой дверь. Я даю задание водителю проследить за ней до самой квартиры, убедиться, что она зашла внутрь и заперлась на ключ. Пока говорю — за окном появляется Кира. Переходит на другую сторону улицы и идет по тротуару. Я не могу оторвать от нее взгляд, стою, будто приклеенный, жадно ловлю каждый шаг и каждый раз, когда она мерзло плотнее запахивает полы пальто или перешагивает тронутую тонким льдом лужу, сердце, словно акулью наживку, насаживают на крюк.

Но в конце концов, Кира просто растворяется, и даже водитель, который крадется за ней следом, тоже. Они тают в этой поганой мартовской ночи, и я остаюсь один в темной квартире. Даже не зажигаю свет, приветствую тьмой своих мучителей, которые уже выбираются из холодных углов. На простынях остались разводы — совсем немного, просто несколько темных мазков, будто художник пробовал кисть. И это все, что осталось от моей Киры. Это все, чего я в сущности заслуживаю.

В голове темнеет, как будто в вену сделали укол чернил.

Кожа горит в тех местах, где ее касались пальцы Киры.

Я словно плюшевый мишка, которого маленькая хозяйка забыла на лавке с оторванной лапой: я — ничто, пустота, поделенная на саму себя.