Ненавистная жена

— Так что ты там сказала, когда я валялся, как тряпка, собираясь отдать Богу душу? Что я тебе не безразличен, и ты меня… любишь?

Невероятно. И как ему удается меня смутить? Я даже хмурюсь от неловкости и его прямолинейности, изображая амнезию.

— Когда? Не помню такого. Только не вздумай меня поднимать на руки! Эй, Борзов! Да ты с ума сошел! — Но сильные руки уже подняли меня и несут в нашу спальню. — Тебе же нельзя!

И непонятно, к чему именно я отнесла последние слова, вот и Ярослав уточняет:

— Ты сейчас про что, Королева? Про то, чего нам хочется обоим?

— И про это тоже! Я видела, как ты на меня смотрел, жук! Нет, пока врач не скажет, что ты здоров и выдержишь нагрузки…

Но горячие губы Ярослава уже касаются моей шеи, и я замолкаю.

— К черту его! Я здоров! Только чужого разрешения нам в постели и не хватало! Маринка?

— У-м?

— Ну, скажи еще разок. Все равно ведь не отстану!

Не отстанет. Я уже поняла, что мне достался упрямец, каких поискать, и провожу ладонью по его щеке.

— Я люблю тебя, Ярослав. Очень!

— Вау.

— Но не надейся, что буду повторять это каждые пять минут!

***Уже поздним вечером, когда мы лежим в нашей спальне, уставшие от близости и одновременно согретые ею, Борзов о чем-то думает, уставившись на темные тени под потолком. Закинув одну руку под голову, другой обнимает мою голую спину и кусает губы, будто хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать.

С некоторого времени я чувствую его дыхание и изменения в нем, как свое собственное, и поднимаю голову с крепкого плеча. Приподнявшись на локте, провожу пальцем по груди Ярослава, спрашивая мысленно. Просить не буду, если захочет, сам скажет. А если нет — значит, нет.

Он поворачивает ко мне лицо.

— Ты знаешь, я почти не вижу сны, — вдруг признается. — Очень редко. Обычно тренировки меня изматывают, и я просто закрываю глаза, чтобы открыть утром. Но в больнице мне снилась ты, все время. А однажды мне приснился тот, кто любил тебя раньше.

Я замираю, настолько неожиданно звучит это признание.

— Сашка? — осторожно спрашиваю, просто больше некому. Борзов не отвечает, и я выдыхаю: — И что?

— Ничего. Ты мне покажешь свои студенческие фотографии? Все фотографии. Я хочу увидеть.

Я понимаю, о чем он говорит. Но фотографий с моей студенческой свадьбы не так уж много.

— Хорошо, покажу, — обещаю. — Я привезу от отца то, что есть.

— Он был совсем пацан — твой муж? Зеленый и неопытный?

— Да. Совсем мальчишка. Мы оба были очень молоды.

— Королева, он так и не понял, что с ним произошло — если тебе от этого будет легче. Он хотел вернуться, но не вышло. Есть двери, которые закрываются навсегда.

А это уже не вопрос, и я сглатываю тугой комом, возникший в горле, потому что вдруг становится тяжело говорить, и возвращаю щеку на плечо Ярослава.

— Странные тебе снятся сны, Борзов.