Некоторые не попадут в ад

Вряд ли ты сможешь с ней после инсульта.

Один топор мы у тебя забрали. Больше ничего.

Если всё растащили и свалят на нас — не верь. ПМ не нашли. С собой увёз?

В связи с новым передком озаботились тем, что осталось в багажнике.

На всякий выезд мы закидывали в «круизёр» свои идеально собранные «эрдэшки», запас пожрать, запас б/к: тугие бумажные пачки, такие опрятные, всегда напоминающие что-то школьное, что-то с уроков труда, сами патроны — праздничные, золотые, приятно их перебирать в пальцах, хочется всё время из них выложить какое-то слово, или несколько слов: «Я люблю тебя, Украина», или там «Хохол, сдавайся», — про хохла даже лучше: буква «Х» отлично получится из четырёх патронов; хотя нельзя, конечно, — Тайсон, к примеру, считает себя украинцем; многие в батальоне считали себя украинцами и воевали за Ковпака против Шухевича, за Махно против Петлюры, за Богдана Хмельницкого против Ивана Выговского, наконец, за князя Святослава, русича, праотца нам всем, из чёрного чуба которого шарлатаны, взявшие в осаду мать городов русских, надёргали волос и колдовали на манер старика Хоттабыча: «Русня, русня, чур меня, чур меня!..»

…гранаты, патроны, у каждого, кроме того, было по шесть магазинов, и даже летом — тёплую одежду брали. Всегда при себе были: лопата, верёвка, проволока, «кусачки», множество всего; да, топор вот новый появился — прежние два раздал по ротам, когда обустраивали позиции на Пантёхе.

Заступили на дежурство Шаман и Злой.

Шаману было 48, он всю жизнь жил один, хотя, вру, некоторое время при нём вроде существовала девушка из ВГИКа, режиссёр, но с ней тоже расстался; он переработал в половине сначала милицейских, а потом полицейских спецназов, — но на дядю милицанера или на айн-цвай-полицая так и не стал похож; он был именно что спецназовец: быстрый, хоть и чуть нарочито — в движениях — внимательный, наблюдательный, собранный, и в смысле комплектования запасов — самый прошаренный из нас.

Рюкзак, с которым он приезжал на Донбасс (он приезжал и уезжал сообразно внутренним ритмам; бесконечность конфликта позволяла так себя вести: отбыл на полгода, вернулся, тут то же самое, даже линия соприкосновения на том же месте, разве что похоронили кое-кого, но это дело житейское), весил, казалось, килограмм четыреста, и там наличествовало всё для кругосветного путешествия с заездом на Марс.

Позывной у него был, думаю, данью памяти увлечения всякими такими практиками — сибирскими, африканскими, индийскими; сейчас ничего подобного я за ним не замечал; да и когда б заметил — не огорчился.