Нечестивцы

Умею принимать и отдавать их в ответ. Меня пугает…меня до чертиков пугает он сейчас. Который оглаживает одними кончиками пальцев полушария груди, продолжая тяжело дышать у самого уха. Это путает мысли. Особенно когда смотрю в его глаза…густой, вязкий взгляд. Слишком вязкий. Как самое тёмное, самое непролазное и жестокое болото, не даёт отвернуться. Позволяет только тяжело сглотнуть, чтобы не захлебнуться собственным возмущением. Не на его дейтвия. Нет. На реакцию своего же идиотского тела. Потому что Нармузинов видит эти проклятые мурашки. На шее, на ложбинке груди. Он проводит по ним уже не кончиками — костяшками пальцев."

"— Вот тут, — указательным и средним легко стукнул по моему виску, — вот тут ты зла, потому что здесь, — второй рукой сжал полушарие грудей и склонился к самому уху так, что прихватил мочку зубами, чеееерт…, — здесь всё тебе нравится.

— Нет.

Наверное, слишком отрывисто, потому что Саид ухмыляется вновь. Перехватывает подбородок пальцами и поворачивает к себе. Вечность. Он смотрит в мои глаза так долго, что шея начинает уставать. Близко. Слишком близко. Это чёртово болото затягивает в себя. Опутывает черной непролазной дрянью всё тело, вызывая учащённое сердцебиение. Громкое настолько, что Нармузинов слегка хмурится. Кончики пальцев возвращаются к груди, круговыми движениями ласкают её…впервые? Кажется, едва ли не впервые они именно ласкают. Мне не нравится. Нет. Он не прав! Мне ни капли не приятно! Меня это раздражает. Должно. ЭТО МЕНЯ ЗЛИТ!

Тряхнув головой… судорожно. Несколько раз. С закрытыми глазами, чтобы позволить раскрыться плотно сомкнутым губам…к которым слишком близко ЕГО собственные.

— НЕТ. Не нравится.

Это должно было звучать твердо. Это должно было отдаться сталью в тишине спальни…но прозвучало жалко. Прозвучало настолько жалко, что вызывало злость. Вызвало судорожный вздох у меня…и ехидную улыбку на его лице.

— Ммм…вижу.

Вновь сжимая грудь, посылая какие-то неизвестные, какие-то странные импульсы по всему телу.

— Ты сопротивляешься. Сама себе. Почему?

Всё так же, удерживая взгляд и одновременно моё лицо, сжимая подбородок так, чтобы не смела отвернуться, считывая все эмоции.

— Не себе. Тебе.

– Настолько противно?

— Ужасно.

Чёрные глаза сверкнули весельем

— А ты противоречишь. Себе обычному. Что это?

Подняв руку так, чтобы ладонь оказалась напротив его пальцев, покоящихся на моей груди.

— Что это за новые игры, Нармузинов?

Он понимает. Конечно, понимает. Потому что ВОТ ТАК у нас не бывает. Никакого горячего шёпота. Никаких нежных, осторожных касаний. И, боже упаси, никаких чёртовых взглядов, от которых эти предатели-мурашки пробегают вверх-вниз по всему позвоночнику, заставляя едва ли не выгибаться в его огромную и такую тёплую ладонь.