Зажечь небеса

Потому что мы с Уэстоном друзья; мы множество раз сидели рядом, и было бы странно и неловко, если бы я вдруг пожелала усесться на подлокотник инвалидного кресла Уэстона.

Он кивнул, и я забралась на кровать, подгребла к себе пару подушек и уселась, опершись на спинку кровати. Мы смотрели фильм, и, несмотря на противоречивые чувства, обуревавшие меня весь вечер, – а может быть, именно из-за них – мои веки потяжелели, глаза начали закрываться, примерно в тот момент, когда Брюсу Уиллису пришлось вернуться за своими часами. Я уснула и проснулась, как мне показалось, спустя много часов.

В комнате было темно.

Меня обнимала крепкая рука.

Я инстинктивно прильнула к тому, кто меня обнимал, к Уэстону. Прижалась к его теплому, сильному телу, потому что рядом с ним все противоречивые чувства перестали существовать, осталась только умиротворенность. Меня обняли крепче, грудь Уэстона поднялась и опустилась под моей щекой – он глубоко вздохнул.

Когда я уже проваливалась в глубокий сон, в моей голове мелькнула последняя мысль: «Вот где мне следует быть».

Глава двадцать вторая

Отем спала в моих объятиях, ее тело впечаталось в мое, точно расплавленный воск. Я прижимал ее к себе так крепко, как только осмеливался, и вдыхал исходящий от нее аромат корицы, к которому примешивался запах масла, оставшийся на моей спине.

Руки Отем разбудили что-то внутри меня, нечто большее, чем просто похоть и желание. Они сломали стены, за которыми оказались заперты мои слова, и я вдруг захотел писать стихи. Нет, я ощутил потребность сочинять стихи.

Несколько часов я лежал без сна, выжидая, потом, уже глубокой ночью осторожно высвободился из рук Отем, забрался в кресло и подъехал к стоявшему возле окна столу. При свете луны я взял лист бумаги со штампом гостиницы и начал писать.

Моя ручка без остановки порхала над бумагой, и в каждое слово я вкладывал безнадежное желание прикоснуться к Отем своими загрубевшими руками, запачканными грязью и чувством вины.

Когда стихотворение было закончено, я запихнул лист бумаги в свой чемодан и вернулся в постель.

Больше я не прикасался к Отем, просто лежал на краю кровати, глядя в потолок, а суровая правда неумолимо трубила в моем объятом тьмой разуме: «Ты ее любишь. Твои слова вернулись. Теперь у тебя нет выбора, нужно рассказать ей правду».

Глава двадцать третья

Я выкатился со стоянки на беговые дорожки. Стадион был старше нашего амхерстского, располагался в нескольких милях к югу от города, и рядом с ним имелся гольф-клуб. Мужчины и женщины мчались на колясках треугольной формы, имевших три колеса – два сзади и одно спереди, на выступающей вперед раме. Гонщики сидели в колясках не как в обычных инвалидных креслах, а поджав под себя ноги.