Не вычеркивай меня из списка…

Представляю, что чувствует Кондрат, втягивая своим трепещущим кожаным носом сладостные флюиды запахов, исходящих от Мишкиной одежды, рук, бороды и усов…

В экстремальные моменты семейной жизни он куда-то девается, прячется, тушуется. В этом я усматриваю особую собачью деликатность.

Взять недавнюю воробьиную ночь. Часу во втором Боря наведался в туалет и, когда собирался выйти, обнаружил, что замок сломан. Сначала тихонько пытался что-то там крутить, боясь разбудить всю семью. Я проснулась от назойливого звука всё время проворачивающегося ключа, будто кто-то пытался лезть в квартиру. Потом поняла, вскочила, и мы, шёпотом переговариваясь по обе стороны двери, пытались столовым ножом отжать заклинившую «собачку» замка. Проснулись дети. Сначала вышла из своей комнаты хмурая заспанная Ева в пижаме, сказала: «Да чего там возиться! Папа, заберись с ногами на унитаз, я выбью дверь».

Но мы склонялись к мирному решению вопроса.

Потом проснулся Димка и, как всегда, деятельно стал мешать. Мы втроём – я и дети – толпились в коридоре, папа страдал запертый. Кондрата вроде как не было видно… Наконец минут через двадцать замок был побеждён, «собачка» выпала под нажимом напильника, и отец был освобождён из туалетного плена.

И вот когда уже все улеглись, на нашу кровать вдруг вспрыгнул Кондрат и с непередаваемым радостным пылом, с каким обычно встречает нас после отъезда, бросился целовать Борю. Нежность, счастье и восторг никак не давали ему успокоиться: очевидно, он понял, что Боря попал в какую-то передрягу, если вся семья крутилась возле двери, за которой томился хозяин. Но вот наконец кончилось заточение, и он приветствует освобождённого даже более пылко, чем если б тот откуда-нибудь приехал.

Так встречают отца, отбывшего тюремный срок.

В его, по сути, героическом характере имеется некая постыдная прореха. Неловко говорить, но придётся. Я имею в виду его мистический страх перед салютом. Да-да, праздничный салют – вот слабое место в душе бесстрашного пса.

Это стыдно. Ой как стыдно – бояться взрывающихся в небе разноцветных фонтанов и брызг, огненных искр по всему небу… Но Кондрат ничего с собой поделать не может. Так бывает; у очень храброго человека, например, бывает патологическая боязнь высоты.

Он дрожит всем телом и нигде не находит себе места. При очередном раскатистом взрыве он вздрагивает, прижимает уши и жалко трусит, поджав хвост, из одной комнаты в другую. Забивается в туалет… Да и для нас – какая уж там радость и веселье, какое там ликование, когда любимое существо абсолютно, как говорят китайцы, теряет лицо, трепещет, мечется в безумии по квартире, то запрыгивая в ванну, то залезая под кресла… Сердце разрывается от жалости! Я хватаю его на руки.