Не вычеркивай меня из списка…

Ты просто не помнишь, недавно он тебя навещал и сказал, что… – далее моё услужливое писательское воображение, безотказный тренированный мускул, послушный мозгу, извергает диалоги, предоставляет детали прошлых лет, выдаёт новости жизни моего давно покойного, но бессмертного отца… Мама наслаждается, кивает, улыбается, разглаживает скатерть перед собой обеими морщинистыми руками. Сообщает мне таинственным тоном, что в последнее время «папа предпочитает ходить босым».

– Знаешь, – говорит она задумчиво, – а ведь у нас с ним так и не было детей…

Сегодня она сама не своя: угрюма, заторможена. Не узнаёт меня. То есть узнаёт, конечно, чувствует родное существо и, когда я склоняюсь поцеловать её, припадает головой к моей щеке… Но сразу интересуется, как поживают родители моей жены и как там моя работа. Я сообщаю, что скоро выходит моя новая книга.

– Неплохо бы ознакомить меня с новинкой, – говорит она светским тоном. – Я сначала почитаю сама, потом покажу Дине. Она, знаете, человек забавный, может поучить вас всяким штукам. Многого в жизни она не достигла, но потенциал у неё был…

Вообще, киснет, скучает, сразу же забывает лица моих внуков, своих правнуков, которые мелькают в телефоне. Когда я пытаюсь расшевелить её долгосрочную профессиональную память (почему-то мне кажется, что профессия должна держаться дольше остального) и завожу разговор о декабристах, выясняется, что слово-то она помнит. Декабристы, а как же, очень образованные люди, но плохо кончили… Почему? Ну, так ведь в декабре надо одеваться потеплее, иначе очень просто воспаление лёгких подцепить.

Когда я попыталась копнуть чуть глубже, упомянув и Николая Первого, я наткнулась на ватную стену и отступилась. Но минуты через две она неожиданно произнесла:

– Знаешь, он ведь не был плохим человеком.

– Да этот самый Николай Первый. Он многим помогал. Многих моих учеников пристроил на работу.

Вокруг вьётся затейница-раскрасница Валентина, добрая душа, никогда ей не надоедает её трогательное занятие. Заметив кислое настроение мамы, она пытается заинтересовать её. Показывает картинки, разговаривает специальным таким детским голоском:

– Рита, смотри: кто это? Зайчик?

– Зайчик… – равнодушно отвечает мама, не глядя. Та не отстаёт.

– А это кто – лошадка?

– Лошадка, – ответствует мама тускло.

Я вздыхаю и понимаю, что мне пора, прощаюсь, целую, говорю обычные слова: что я скоро приду, не успеет она оглянуться…

Она почти не смотрит на меня, только вяло кивает.

Расстроенная, я отхожу к лифту, нажимаю кнопку вызова и понуро стою в ожидании кабины.

– Рита, а это кто: ослик?

Вдруг слышу звучный, иронический голос молодой мамы:

– Скажите, кто автор этой херни?

Двери лифта разъезжаются, и я вхожу внутрь в гораздо лучшем настроении.