Не вычеркивай меня из списка…

Явилась немного раньше «времени чая», пришлось подождать, пока её купали-одевали… Выехала красавица фрейлина с царственным профилем: причёсанная, увлажнённая кремом, с пунцовыми ногтями (тут ничего не могу поделать, да и мать это развлекает – порой она внимательно, как кошка, рассматривает эти красные ногти, задумчиво шевеля пальцами).

На мои восторженные комплименты отзывается:

– Понимаешь, мне надо прилично выглядеть, я же здесь работаю.

– А что ты тут делаешь?

– Лекции им читаю, меня пригласили. Я как профессор…

– …на какие темы ты лекции читаешь? Исторические?

– При чем тут история? На технические темы.

– Минутку, но ведь ты окончила исторический факультет. Мама! А как же Екатерина Великая, Пётр Первый, убийство Павла?!

Она морщится и отмахивается от меня с моими надоедливыми глупостями:

– Я всё это знаю, но здесь нужна только техника! За это мне и платят.

Оборачивается к своим товаркам и говорит, кивая на меня:

– Всё думаю, удалось ли мне воспитать в ней боевитость и лидерство?

А я смотрю на неё и вспоминаю тот случай, когда, помнишь, она спешно натаскивала тебя перед экзаменом по истории в Горьковской консерватории? До экзамена оставалось три дня, и каждое утро вы появлялись на набережной, садились на скамейку, и мать приступала к занятиям. В первый же день приличный старичок в опрятном пиджаке со штопкой на рукаве, услышав мамину речь, подошёл к вам и вежливо попросился «посидеть тут, послушать». И приходил три дня, пока мама вколачивала в тебя русских государей и их деяния. Слушал заворожённо… Когда мама дошла до революции 1917 года, он поднялся, церемонно поблагодарил и сказал:

– А вот с этого момента русской истории я вас, пожалуй, покину, ибо что дальше произошло, я и сам знаю.

И побрёл по набережной вдаль…»

Мама вышла на глобальный уровень тем. Это размах шекспировских страстей и сюжетов: любовь, смерть, дети и отцы, рождение, ревность, измена… А поскольку внимающий контингент всё тот же – я да я, ну ещё покойный отец, – она все свои идеи опробует на мне и на нём.

Я прихожу к ней в весенний приятный вечер. Окна зала открыты нараспашку прямо в небо цвета зелёной яблочной кожуры. Поверх бензиновых запахов натруженной улицы, сопревших за день овощей из соседней лавки, мусорного бака снаружи детского сада внутрь проникают робкие запахи свежей листвы и чудесно цветущего миндаля во дворе. Мама ещё узнаёт меня, но уже для этого сильно щурится, вглядывается в двери лифта, из которого я возникаю, неуверенно улыбается.

– Какое счастье, что ты пришла! – говорит она. – Я тут совсем извелась. Ты слышала, что папа завёл молодую шалаву и ушёл от меня? Как тебе нравится этот жлоб?

– Ну что ты, мама, – говорю я, – кто папе нужен, кроме тебя! Он тебя обожает и всю жизнь обожал.