Бунтари не попадают в рай

Повсюду бедлам: парты первого ряда уехали к окну, на полу валяются бесчисленные тетрадки и письменные принадлежности, декоративная пальма на подоконнике переломана у самого корня.

М-да… Ну что сказать? Мы с Бестужевым разошлись не на шутку. Так размахались кулаками, что разбомбили пол аудитории. Вряд ли нам этой сойдет с рук. Ой как вряд ли.

– К директору! – будто в подтверждение моих мыслей цедит химичка. – Оба!

Слегка пошатываясь, поднимаюсь на ноги и тыльной стороной ладони утираю кровь, капающую с подбородка. Среди ребят царит гробовая тишина, больше никто не шушукается. Лица у них взбудораженные: у кого-то перепуганное, к кого-то скорбно напряженное, у кого-то перекосившееся от любопытства… Все пребывают в шоке. Все, кроме Стеллы.

Она одна выглядит до странного спокойной. Знай себе стоит у стеночки и, задумчиво сощурившись, глядит в окно. Будто то, что за ним, в стократ интересней, чем наша с Бестужевым стычка.

Прохожу мимо нее, и в голове бегло проносится безумная мысль: «А что, если она с самого начала знала, что так будет? Знала и поэтому не удивлена?».

– Беспредел! Натуральный беспредел, да, Нина Геннадьевна? – директор переводит возмущенный взгляд с нас на преподавательницу химии, которая активно кивает в знак согласия с его словами. – У нас такого еще не было! Чтоб прям кабинет разнесли! Совсем уже обалдели!

Пока химичка рапортует Роберту Александровичу о случившемся, мы с Бестужевым стоим напротив его стола с мрачно опущенными головами. Прямо как три недели назад, когда только перевелись в этот колледж. Правда на этот раз – оба побитые и потасканные. У Глеба порвана толстовка и весь рот в крови. А подбитый мной глаз потихоньку наливается синевой. Себя толком не рассматривал, но, судя по болезненным ощущениям в теле и лице, я выгляжу ничуть не лучше.

– Кто зачинщик драки? Хотя… Тут и так все ясно, – мужчина снимает очки и устало потирает переносицу. – Бестужев, ты помнишь, что я тебе говорил? Малейшее нарушение – и ты вылетишь отсюда вон. Припоминаешь такое?

– Я за свои слова, в отличие от тебя, поганец обнаглевший, отвечаю! – Роберт Александрович грубо перебивает Глеба. – И пусть мать больше не приходит за тебя просить! Хватит! Я тебе шанс дал? Дал. А ты его бездарно профукал! Если не можешь нормально существовать в социуме, езжай в Сибирь и вали лес! Там от тебя хоть какой-то прок будет!

Голос мужчины дребезжит негодованием и злобой. А еще в нем слышится мрачный триумф. Он словно заранее знал, что Глеб не справится, и теперь упивается безошибочностью своих предположений.

– Дайте доучиться, а, – Бестужев звучит куда более хрипло, чем обычно. – Я завяжу. Обещаю, больше ни одной драки.

Скашиваю на него глаза и с удивлением отмечаю, что он нервничает. Реально нервничает.