Ничего не возьму с собой

 — Ну, а мы тут и сами справимся.

— Справимся, факт. — Генка ухмыльнулся. — В общем и целом, чтоб не грузить тебя ненужными знаниями, остается одно: в соцсетях есть новый домашний адрес Радецкого, данные его матери, данные о новом месте работы… Кстати, это вообще удивительно, что его взяли на работу в такое место. Есть его фотографии, причем я зуб даю, он не знал, что его фотографируют. И среди его сотрудников сто пудов есть крот, который исправно сливает о нем информацию этим дебилам. И если ты дашь мне список сотрудников, я покопаюсь и выдам тебе крота.

— Сегодня же получишь.

— Ладно, я понял. — Виктор поднялся. — Ген, спасибо тебе.

— А что там — спасибо. — Генка тоже поднялся и прошелся по тесному кабинету. — Неправильно это, вот что. Знаешь, за что я когда-то с Дэном скорешился, да и с тобой тоже? Вы оба ищете истину: хотите не просто сделать свою работу, а помочь восстановить справедливость. А без справедливости в самой жизни нет смысла, понимаешь? Вот потому я тоже в это влез сейчас, в этой истории попахивает каким-то грязным мошенничеством, и, даже если все ее участники не святые, им всем необходима справедливость.

— Ну, можно и так сказать, я об этом не думал. — Виктор не любит философских разговоров. — Для меня это так: есть работа, и я должен ее сделать, а не схалтурить для начальства.

Конечно, оба они немного лукавили, потому что закон и справедливость — это не всегда одно и то же. Но их интересовала именно справедливость. И в данном случае оба прекрасно понимали, почему ввязались в драку на стороне Никиты Радецкого. Их отчего-то невероятно раздражала Габриэлла с этими ее беззащитными наивными глазами. Виктор знал, что не бывает таких глаз у взрослых барышень. Особенно у тех, которые хохочут в клубах с бокалом шампанского в руках, блестя драгоценностями. Не бывает такого вот беззаботного смеха, безудержного веселья в компании друзей и подруг, если накануне или буквально тут же ты тихо и горько рыдала. Да и по-настоящему никто не рыдает на камеру, глядя в объектив отрепетированно обреченным взглядом.

Генка, например, знает это наверняка. Потому что его жена Маша когда-то плакала вот так же. Только не на камеру. А вот улыбаться и тем более хохотать она научилась гораздо позже. Очень намного позже.

Виктор понимает, отчего Генка так окрысился на Габриэллу. Он видел настоящее, неподдельное горе и страх у женщины, которую любил, а тут мошенница просто использует горе других людей в своих корыстных целях. Да, она смогла обмануть многих. Но не Генку и Виктора, которые видели по-настоящему затравленный взгляд Маши Щелкановой, когда та еще не была Генкиной женой.

— Мадам прокололась, — Виктор морщится. — Я там сверил даты, просмотрел фотографии и кое-что нашел.