Я не Монте-Кристо

И все было так гармонично и правильно, как будто это не их первый раз, будто они хорошо знают друг друга, как… как давние любовники!

Вот только как теперь сказать Никите, что для нее это впервые? Да и услышит ли он ее? И нужно ли, чтобы он услышал… Саломия прекрасно помнила, как Никита отзывался о девственницах в разговоре с отцом, им сейчас так хорошо, а она своим признанием только все испортит. А если он узнает потом, какая уже будет разница? Саломия поняла одно, она не сможет ни с кем другим, не потому, что ее первым мужчиной должен был стать Никита, а потому, что это был любимый мужчина.

Нет, она ничего ему не скажет. Она так много читала, как это бывает, конечно, ей было интересно, очень много говорилось, что у всех проходит по-разному, иногда даже совсем безболезненно, и следов может не быть. В крайнем случае можно соврать, что у нее месячные, ведь Никита сам не знает, как это бывает…"

"Зато тяжесть его тела просто сводила с ума, его жесткие, рваные ласки будили совсем незнакомые ощущения, изнутри, из самых глубин поднималась волна, заполняющая каждую клеточку от кончиков пальцев на ногах до кончиков волос. У нее все получится, все пройдет хорошо…

Саломия обняла впившегося в ее шею Никиту, лаская пальцами затылок, ее вдавило в постель, а потом тело пронзила такая острая боль, что она не смогла сдержаться и вскрикнула. Захотелось столкнуть с себя Никиту, но сильное мужское тело придавило так, что она едва могла дышать. Внутри жгло как раскаленным железом, и слезы потекли сами собой.

— Никита, пожалуйста, мне больно, — прошептала, но он не слышал, он был где-то в другом измерении, а достучаться туда она не могла. Чтобы не кричать, сжала зубами запястье и вцепилась в простынь. Это когда-то закончится, ей оставалось только ждать.

Он и не знал, что так бывает. То ли он слишком долго хотел ее, и оттого такой мучительно сладкой была победа, то ли его внутренний зверь учуял добычу, но стоило Никите коснуться Саломии, как его насквозь прошибло ударной волной. А когда она еще и оказалась в его руках, такая податливая и мягкая, желанная до одури, с соленой кожей и сладкими теплыми губами, он просто выпал из реальности.

Никита даже не помнил, как они очутились в спальне, лишь успел стянуть футболку и джинсы, а потом будто провалился куда-то, тот самый зверь, что прорывался все время сквозь заслоны, которые он так старательно строил, получил свободу, и теперь его было не остановить.

Кровь шумела в ушах, сердце ухало, все средоточие его теперь было в этой тонкой, хрупкой девушке, которую Никита подминал под себя жадно, грубо, он и хотел бы по-другому, но не мог. Показалось, что в начале Саломия вскрикнула, и отголосок запоздалого раскаяния промелькнул где-то на краю сознания.