Не мой, не твоя

Ей было больно все это говорить! Не меньше больно, чем мне…"

"Я же тогда, наоборот, выискивал признаки ее лжи, которые раньше якобы не замечал. Клял себя, что был идиотом и доверился ей. А я и правда идиот, только как раз потому, что так легко поверил, что она дрянь…

Окаменев, я сидел в кресле, в своем кабинете, смотрел невидящим взглядом перед собой и, как мазохист, перебирал в памяти всё то, что было, и что, оказывается, до сих пор не отболело.

И ведь Марина в минувшую пятницу сама сказала, что те её слова — неправда, что ей пришлось так сказать… Пятница!..

Меня тут же как ледяной водой окатило, а сердце, ухнув, упало вниз. Черт! Что я наделал… что натворил… Я же так унизил её и оскорбил, а потом вышвырнул вон как дешевую проститутку. А во вторник ещё и добил, будто мало было. Вспомнить бы точно, что я ей там наговорил… Нет, не помню… Но я себя знаю — если уж делал больно, то от души. Чертов идиот!

Во рту сделалось солоно — оказывается, я прокусил губу и не заметил.

Тем временем первый шок вместе с оцепенением постепенно отпустили, и вот тогда меня накрыло по-настоящему. За всю свою жизнь я не испытывал такого ужаса. Ужаса от себя самого. А я много кому делал больно. Порой очень больно. Кому-то — нечаянно, кому-то — намеренно. И никогда не жалел, даже если перегибал палку. Не мог, не умел испытывать ни вину, ни сожаление, да вообще ничего.

Даже всепрощающая Юлька порой нудила после какой-нибудь выходки:

— Шергин, у тебя вообще есть совесть? Бездушная ты скотина.

— Так чего же ты трешься рядом с такой скотиной? — отвечал ей я.

Хотя её я все-таки жалел, изредка, когда она ревела. Но та жалость, или что я там к ней временами ощущал, не шла ни в какое сравнение с тем, что буквально в клочья разрывало меня сейчас. Я даже не представлял, каким острым и невыносимым может быть чувство вины.

Как вспышка полыхнула перед глазами сцена: она вышла из ванной, утопая в белом халате, такая худенькая, хрупкая, улыбнулась мне нежно, что-то про ужин спросила, а я ей… я её… Даже подумать тошно, каково было Марине в тот момент.

Я зажмурился, сжал лицо ладонями, стиснул зубы до скрежета, услышал вдруг собственный глухой стон. Горечь и стыд выжигали внутренности. Потом подскочил, прошел к окну. Немного постоял, снова вернулся на место, но не высидел и минуты. Налил себе воды, в два глотка опустошил стакан, но внутри пекло и лихорадило не меньше. А от нестерпимого желания вернуть всё обратно и хоть что-то изменить назойливо ныло под ребрами, сводя с ума. Многое бы я отдал за это. Только ничего уже не изменить и не исправить…

Я злился на отца так, что темнело в глазах. Еле сдерживал себя, чтобы не помчаться к нему немедленно, но сам же понимал — не он, а я втоптал в грязь женщину, которую любил больше жизни.