Не мой, не твоя

Кто-то попадался мне навстречу, что-то говорил, но я смотрел сквозь них, не улавливая смысла слов, не различая лиц. Да что там, даже если бы кругом полыхали пожары и рушились стены, я бы не заметил. Потому что настоящий апокалипсис творился у меня внутри.

До сих пор не хватало воздуха, словно легкие скукожились. Да и сам воздух как будто наполнился крошевом битого стекла. Каждый вздох — через боль, через силу. А мозг и вовсе превратился в адский котел.

Мысли, отрезвляющие и страшные, разрывали голову: почему Марина всё это хранила? Вместе с документами, вместе с вещами своего ребенка, что для нормальной матери — святое, даже я это понимал. Хранила как реликвии.

Впрочем, она же сама так и сказала охраннику, что в коробке самое ценное. И если то дурацкое кольцо, которое я скрутил ей из проволоки, было для нее ценным, то значит… она любила меня? На самом деле любила? Да так и есть. Потому что ну кто в здравом уме будет подобную ерунду хранить? Никто…

Грудь заломило с новой силой, как будто на меня упал кусок скалы. И с каждым шагом, пока я брел до своего кабинета, в висках стучало рефреном: любила… любила…

Тогда зачем она все разрушила? Зачем наговорила о себе всякое дерьмо?

Меня словно отшвырнуло на семь лет назад. Каждое ее гребаное слово вспомнил. Впрочем, я и не забывал. Но сейчас точно в прошлое окунулся — так живо увидел, как она сидела в кресле, произносила те гадские фразы и старательно не смотрела на меня. Опускала глаза, отворачивалась, но пару раз я всё же поймал её взгляд, полный боли. Тогда я подумал, что она меня жалела, и это окончательно добило. Но сейчас вдруг понял — она страдала сама. Это ей было больно. А наговаривала на себя, потому что её вынудили. И я даже знаю, кто…

Она ведь накануне очень долго беседовала о чем-то с отцом в его кабинете. Только как он её заставил?

Впрочем, оно и так понятно. Скорее всего, купил. Предложил денег, чтобы она смогла расплатиться с теми отморозками. Или, может, сказал, что сам всё утрясет, если она меня оставит. А если не оставит, то мог пригрозить, что сдаст или что-нибудь в этом духе. Всё это очень даже похоже на отца. Она ведь сразу ему почему-то не понравилась. С первого взгляда он принял ее в штыки, ещё тогда, в лагере…

Ну почему она мне ничего не рассказала? Вместе бы мы смогли…

Хотя чего уж, ясно, почему — запугивать отец всегда умел. И я, как никто, знаю, что его угрозы — не пустой звук.

С ним у нас ещё будет сегодня разговор, но, главное, как я сам мог быть так слеп и так чудовищно туп? Год, целый, сука, год, пока лежал, прикованный к кровати, пережевывал постоянно, по минутам, тот разговор, и ни разу ничего не заподозрил, не увидел того, что сейчас, казалось, просто бросалось в глаза.