Не мой парень

Поэтому я не притрагиваюсь к виски и не смотрю перелеты на Северный полюс. Курю вторую по счету пачку, втайне надеясь, что легкие мне откажут, и я захлебнусь никотиновым ядом и ненавистью к себе.

Как я мог быть таким слепым? Одурманенным идиотом, привыкший мерить людей грязной линейкой, которую мне всучило мое блядское прошлое. Как мог смотреть на нее и не видеть? Я же, блядь, чувствовал, что она не такая как они все. Знал это с самого первого дня, как ее увидел, но был настолько зациклен на себе и том, что она меня отвергает, что предпочел бросить ее образ в котел с бурлящим дерьмом, которое так презирал. И которое, несмотря ни на что, продолжал жрать ложками. Только Тони вышла из него белым ангелом, а вместо нее в дерьме измазался я сам. Да так, что никогда не отмыться.

Тянусь к столу и выбиваю из пачки еще одну сигарету. Пальцы дрожат как у висельника, и свеча зажигалки расплывается перед глазами в полыхающий костер. Не знаю правда ли, что где-то наверху восседает старик, правящий балом судеб, но сейчас хочу верить, что он есть, и молюсь ему с кровавым надрывом:

— Пожалуйста, сделай так, чтобы я ее не сломал. Сделай так, чтобы не разочаровалась в любви и в людях. Сохрани ее такой, ведь лучше просто не бывает.

Я бы мог умолять Старика, чтобы Тони меня простила, но не стану. Мне не нужна его помощь. Эта неподъемная ноша целиком моя.

Вот уже час настойчивый голос в моей голове шепчет, что я должен оставить Тони в покое. Помочь ей следовать за мечтой и великодушно отойти в сторону. Тупой голос. Я бы так и сделал, если бы не одно «но». Единственное «но», не позволяющее мне пойти камнем к хлипкому илистому дну, где мне самое место. Она любит меня.

Это невероятно. Тони меня любит. Все это время, пока я изводил себя и ее больными фантазиями, она меня любила. Чем я заслужил от нее это чувство? Тем, что повел себя с ней как слабохарактерный ублюдок, чуть не лишив ее девственности. когда ей было семнадцать? Оставил мучиться бременем вины перед сестрой? Она мучилась, теперь я это точно знаю. Ведь по-другому просто не могло быть. Для Тони нет полумер и оправданий.

Я не сплю всю ночь, сгорая в огне мучительного желания постучаться к ней в номер и узнать, все ли с ней в порядке. Просто увидеть, что она не дрожит и не плачет. Но мне нельзя.

Самая страшная мука — это беспомощность. Я словно умирающий от рака, тлею в агонии собственной боли, раздирающей органы в гниющую пыль. А доза морфина, способная избавить меня от мучений лежит совсем рядом — протяни ладонь и возьми. Но я пристегнут к койке наручниками ее презрения и запрета, и все что могу — это биться в конвульсиях и исступленно орать.

Утро встречает меня на балконе сотней окурков, запавшими глазами и вкусом вины, помноженной на солнечный свет.