Не хочешь по-хорошему?

— Нет у тебя никакой дочери, верно?

Делаю шаг к ней, но вовремя спохватываюсь и замираю в дверях.

— Нет.

Её плечи опускаются, и Ангелина качает головой все так же стоя ко мне спиной.

— Тогда зачем все это? — оборачивается и вдруг сдергивает с лица огромные очки жестом безумно уставшего человека. — Мне не с кем заниматься репетиторством, полагаю договор можно расторгнуть…

— Не спеши, — не отхожу, продолжая занимать собой весь проход, и ей ничего не остается кроме как вопросительно склонить голову на бок и уставить на меня. Изящные кулачки упираются в бока и теперь во всем этом мешковатом безобразии вырисовывается талия такая же тонкая как восемь лет назад. — В договоре ни слова о ребенке, я удивлен, что ты не поняла сразу. Ты обязана приезжать и проводить со мной два часа каждый вечер, под чем сама и подписалась. Деньги уже переведены на твой счет, так что свою часть я исполнил.

— Боже, Хасанов!

— Есть хочешь? — встреваю в разговор, не давая ей слова сказать, и не могу заставить себя перестать улыбаться глядя на этот прикид. Она и правда постаралась. Вырядилась так словно ей за шестьдесят и сорок кошек дома. А все для чего?

— Спасибо, сыта по горло!

— Жаль, а я не ел, тебя ждал… — цепляю хрупкое запястье, и Ангелина вздыхает и позволяет увести себя вглубь комнаты, где открыто окно на террасу. Выходим на воздух и она замирает, заметив стол сервированный на двоих.

— Арман, — усталость и обреченность пропитывают красивый голос и я подталкиваю Ангелину к стулу и помогаю ей усесться."

"— Два часа, Ангел. А потом я лично отвезу тебя домой.

18

Только когда около меня ставят тарелку с салатом, я понимаю, насколько сильно проголодалась. А ведь я не ела с обеда, потому что кусок в горле не лез, и та чашка чая, выпитая в агентстве ситуацию не спасла.

— Вина? — Арман само гостеприимство, от его услужливости зубы сводит, и мне хочется заорать и сказать, чтобы не вел себя так. Так вежливо, так гостеприимно, так легко и просто. Что с ним вообще такое? С той минуты как я вновь вошла в этот дом, он не прекращает улыбаться и складывается впечатление что он снова издевается. Мне мерещится подвох во всем. А где тот напористый деспот-тиран который говорит мне что делать и убивает людей в ангарах? — Молчание — знак согласия, да?

Вот черт…

— Белого, пожалуйста, — отвечаю, сухо улыбаюсь и киваю официанту, который услужливо выполняет мою просьбу. — Достаточно.

Арман бросает в мою сторону заинтересованный взгляд через стол, и я ощущаю, как кожу начинает покалывать от его внимания.

— Ты все еще сердишься? — снова этот прямой немигающий, и чтобы не сгорать в нем, я опускаю глаза на его руки, в которых поблескивали серебряные приборы.