Не гореть!

— Я? — Олька сглотнула. Улыбнулась еще шире и, презрев покалывающее под ложечкой чувство вины, выпалила: — Я ему — жена.

Да так и замерла, ошалело уставившись на Марычку, которая, кажется, тоже не шевелилась.

Не менее ошалело в этот самый момент лейтенант Басаргин наблюдал за сейсмической активностью в собственном обессилевшем от недосыпа и количества информации мозгу. Причем, кажется, процесс этот происходил несколько отдельно от остального его организма. Точка кипения достигнута. Бурлило. Грозило извержением.

Нет, надо сказать, что злился он совсем недолго. У него не выходило долго злиться на Ольку. Никогда не выходило, а уж едва стал хоть немного лучше ее понимать, посвященный в причины ее поведения, так и вовсе… как-то разом успокоился. Скучал до желания взвыть, как волк на луну, мучился тупой болью, потому что Оля не рядом. Изматывал себя физически, чтобы хоть иногда не вспоминать.

И чем дальше, тем сильнее сознавал, что все правильно, все сложилось совершенно верно, и его поступки — все до единого — имели вполне удовлетворительный результат. Могло быть хуже, если бы он и дальше изводил и ее, и себя.

Вот только… какого ж черта она оказалась здесь, тогда как должна была находиться… там?!

Олины поступки, совершенно детские, нелепые, взбеленили его настолько, что он всерьез был готов прямо со станции Вороненко отправлять ее домой. К мамке, к папке, взрослеть, набираться ума! И не мозолить ему глаза несбывшимися мечтами. Какого черта появляться эдак исподтишка, чтобы вытряхнуть разом все его надежды? Мечтателем Дэн себя никогда не считал — и вот пожалуйста. Одна кукольница научила.

Вот только что произошло между ними в тоннеле? О чем она думала?

Обнаглела настолько, что позволила себе обнять его со спины — так же исподтишка, как заявилась в Ворохту и проторчала в ней бог знает сколько времени, не давая о себе знать. И Дэн почти потерял голову, а ему в его нынешнем положении этого нельзя. Наверное, потому и наговорил ей. Разного. Добившись сдавленного «прости».

Что тут, черт подери, прощать? Трусость?

Тогда, сейчас. Она всегда боялась. Оля всегда боялась — и вместе с тем, примчалась к нему на край земли. Чтобы поверить очередным слухам. Снова здорова. Ладно. Хорошо. Проехали.

На обратном пути в часть он все-таки вынул телефон из кармана и принялся листать вызовы. Пропущенные. Принятые. Все скопом. Мать. Ксюха. Рабочие контакты. Парамонов. Колтовой. Жорик. Мария Каськив.

Принятый. Почти две недели как. Тридцать секунд разговора.

Басаргин выругался под нос, посылая всех на свете Маш к дьяволу, поймал на себе удивленный взгляд молоденького сержанта, с которым они в одном отряде шли во время поисков, и тут же сунул трубу в карман, а сам уткнулся в окно. Надо было думать. И думать очень хорошо.