Не гореть!

 — А без начальника отделения легко обходиться? Или это только диспетчеров отпускать тяжело?

— Ну ты не сравнивай! — Пирогов набычился, и на щеках появились красные пятна. — Чему вас там в ваших институтах учат, что ты нихрена не понимаешь? Начальник отделения под монастырь может всю часть подвести в секунду. Мне такого счастья не надо.

Оля только кивнула. Мучительно соображала, как избежать двух недель отработки, но сознавала, что фиг — полкан заупрямился. А сейчас она его еще и разозлила. Ну пусть.

— Заявление датировано сегодняшним числом, — сказала она. — Подписывайте, Роман Васильевич. Я ни дня дольше положенного не останусь.

— Это за все хорошее, да? — проворчал он. — То «возьмите меня», то «не останусь». Тоже мне, карьеристка…

Пирогов поставил закорюку на заявлении и вернул Оле. Та забрала бумагу. Удар по совести был очень точным. В конце концов, Пирожок ей ни разу ничего плохого не сделал. Но и она была не слепой. Правда ведь не слепой! Потому, уже совсем уходя из кабинета обернулась вдруг на пороге и почти отчаянно выпалила:

— А Басаргин, кстати, ничего не крутил с Ингой Валерьевной, даже если Машка и утверждает, что своими глазами видела.

— Как не крутил? — неожиданно позабыв о том, что он — начальник, а Олька — лишь мелкий диспетчер, спросил Роман Васильевич.

— Не крутил, — улыбнулась Надёжкина. — Ничего у него с ней не было. У него со мной было. Голубева все перепутала.

Пирогов булькнул что-то нечленораздельное. А Оля с чувством выполненного долга выскользнула за дверь.

Отсчет пошел. У нее четырнадцать дней, прежде чем наступит свобода. Четырнадцать дней на прощание. И четырнадцать дней для того, чтобы все здесь закончить — бог знает, когда еще доведется.

Но самое главное — в совершённом она ни секунды не сомневалась, наконец, ясно понимая, что ей действительно, по-настоящему, больше всего на свете нужно. Дэн не звонит. Подумаешь, не звонит! Ей тоже страшно, как никогда в жизни. Но когда она окажется на его пороге, далеко от всего мира, когда они останутся наконец только вдвоем, должно же их отпустить обоих? И он обязательно все поймет. Она все-все ему расскажет, больше уже ничего не тая. А он все расскажет ей. Так, как она решила раньше. Это всего лишь отсрочилось, но это обязательно будет. Ему ведь тоже, наверное, нужно время, чтобы перебеситься.

Утром следующего дня было совсем тепло. Яркое солнце касалось лучами влажного после ночи асфальта и серебрило, золотило его, заставляя сверкать и переливаться. Сверкал и переливался Днепр, когда Оля ехала по Северному мосту, выглядывая в приоткрытое окошко — пока никто не возмущался тем, что дует. Ветер разметал ее волосы, и без того почти не причесанные, а она продолжала подставлять лицо потокам воздуха и тепла. Весной пахло.