Не гореть!

Смерть — одна из них. Смерть близкого или смерть чужого. Не-по-пра-ви-мо-е.

Олька неслась коридором в раздевалку. Туда, к шкафчику, где лежали его вещи, будто бы для того, чтобы самой убедиться — Дэн ушел. Совсем. Его больше тут не будет.

Металлические ящики. Валяющиеся кое-где неспрятанные вещи. Ключ в пустующем. Денисовом пустующем. Оля дернула на себя дверцу и, не увидев ничего, кроме рукавицы, видимо забытой, прижалась лбом к холодному металлу и всхлипнула. Плечи ее задергались в неконтролируемых рыданиях, и она почти что осела на пол, едва ли отдавая себе отчет, что у нее больше нет никаких сил.

Рядом снова нарисовался Каланча. Поддержал, не давая ей упасть, и приобнял за плечи.

— Все, все! Ольгуня, все! Прекращай… не реви. Никого Дэн не убивал. Не слушай Машку, живые все, — бухтел он.

Оля повернула к нему голову и хрипящим голосом спросила, вцепившись в его форму:

— Что случилось? Как так, Жор?

— Ну там… врезал Дэн дебилу одному в морду. А как не врезать? — возмутился Каланча. — Он ребенка хотел из окна выбросить. В квартире закрылся. Сначала мебель выбрасывал, барахло… А потом ребенка собрался. Мудила. Дэн через балкон лез…

— Как ребенка из окна? — выдохнула Оля.

Жорка развел руками.

— И его за это уволили?

— Сам заяву накатал.

Оля подняла на Жору глаза и хрипло выдохнула, будто раненое животное. Чертов прибитый жираф.

— За что? — ошалело уточнил Каланча.

— Не знаю… за нанесение побоев? Машка же говорит, он его сильно… — Оля всхлипнула и уткнулась лбом Жорке в грудь. А потом так же резко отстранилась.

— Машка наговорит, ага, — ворчливо отозвался он и, быстро глянув на Олю, отнял от нее руки и сунул в карманы. Секундная неловкость, стертая Олиным отчаянным кивком головы, мол: «Понимаешь?». И Жоркино пожатие плечами: «Не дурак».

Еще секунда молчания. А потом Надёжкина шмыгнула носом.

— Ну ты даешь, — Каланчовская челюсть отвисла в удивлении. — Она ж за ним бегает. А он ее того… посылает.

Оля вскинула на него глаза.

Длинные слипшиеся ресницы дрогнули.

Пазл сошелся. Все стало на свои места.

— И давно? — криво усмехнулась Оля, заранее зная ответ. Потому что другого ответа быть не могло.

— А как пришла, так и бегает.

Смешно. Оля отошла от Жоры и медленно добрела до лавки, стоявшей вдоль стены. Села. Посмотрела в потолок.

«От него держись подальше».

«Ни одной юбки не пропустит».

«И вообще урод и редкостный бабник».

Урод… Смешно, черт подери!

Сердце тяжело ухало о ребра. Оля устало смежила веки. Как дальше быть? Что теперь? Что осталось? Осталось ли хоть что-то?

И ведь он не позвонил, не написал, вычеркнул. Она добилась того, за что боролась. Он тут один, ее не было.