Не гореть!

Как видел Олино фото за стеклом с кубками и грамотами в коворкинге — итог прошлогодних соревнований по стометровке с препятствиями. Как по-прежнему считает ее выбор блажью, несмотря ни на что. Блажью высшей, в которой ее собственное идеализирование профессии оказывается важнее реалий, с которыми ей предстоит столкнуться. И что однажды ей придется сломать себя, чтобы жить и работать там, где она хочет.

А Оля отвечала — на равных — что только ей самой принимать решения. И что слушая их советы, она самостоятельно признает или не признает их руководством к действию. Не бывает одной схемы поведения для человека. Каждую минуту он может изменяться или изменять себе. И реалии ее профессии знакомы ей отнюдь не понаслышке. Это они столкнулись с огнем только тогда, когда Ди едва не погибла. Она, пусть и из диспетчерского пункта, знает об огне столько, сколько не знает ни один человек в мамином театре или в папином университете.

«Ты уже доказала все, что могла! — возмущалась Влада, по привычке то и дело срываясь на высокие ноты, но сейчас Олей это воспринималось иначе, чем в семнадцать. — Доказала всем, что можешь достигнуть всего сама! И ты уже сейчас столько всего знаешь и умеешь! Но позволь и нам хоть немного побыть родителями, которые просто хотят помочь своему ребенку!»

Оля, сцепив зубы, терпела ее заламывание рук и театральные жесты, зная, что по-другому Влада не умеет. Актерство в ней сильнее всех прочих талантов. Но сейчас оно в кои-то веки подкрепляло искреннюю просьбу. Ее настоящее и сильное желание.

Обнажая собственные страхи, тоже становишься чуть сильнее. И Оля отвечала, не стремясь уколоть или обидеть, но лишь желая высказать то, что все еще продолжало бродить в ней:

«Даже если я и доказывала, то не вам, а себе! А сейчас уже нет. Сейчас у меня преддипломная практика и помощь, которой я радовалась бы на первом курсе, теперь не актуальна. Я оперилась уже! И слушать упреки… попытки манипулировать…»

«Иллюзии, что тобой можно хоть как-то манипулировать, поверь, развеялись давно», — буркнул отец со своего стула.

К чаю ключ от бабушкиного дома по-прежнему лежал на белоснежной скатерти стола, хотя от его продажи, кажется, почти уже отказались. А Оля отстаивала свое право жить самостоятельно на Троещине. Но и мать утверждала собственное право на покупку жилья для ребенка, который везде на птичьих правах.

«В конце концов, никто не может запретить мне оформить квартиру на твое имя!» — восклицала Влада.

«А повзрослеешь — оценишь! — авторитетно заявлял Борис Васильевич, уже хорошо поддатый любимым грузинским коньяком. И тут же мрачно добавлял: — Где еще найдешь ребенка, который отказывается от собственной жилплощади, Владушка?»

И бороться с ними не было никакой возможности. Да уже и не хотелось бороться.