Без любви не считается

 – Что ты ей сделал, помимо того, что разбил юное сердечко?

Марк опустошает стакан с соком и наливает себе еще. Не свожу с него взгляд, но он все молчит, испытывая мое терпение.

– Хочешь, я буду первой? Расскажу тебе то, о чем никто не знает и чем я не горжусь?

– Какая ты хитрая. Хороший ход, Ди, но я не из любопытных.

Поворачиваю голову, в темноте трепещет молодая крона дерева, а над ней звездное небо, точно черное полотно, которое чьи-то беспокойные руки истыкали иглами, чтобы впустить немного света. Я уже давно осознанно не ныряла в эти воспоминания, но стоило вернуться «домой», как они начали оживать самостоятельно, подстерегая на каждом углу. Перемирие с Димой, разговор с мамой, куча открытий в себе и своем характере, о котором, я думала, что знаю все. Причина моего побега, отстранения от семьи, неудачных отношений – все там, в этих четырех минутах.

– Я видела, как он умирал. – Мой голос растворяется в шелесте листвы и шуме ветра. – Отец был еще жив, когда я пришла.

Искоса смотрю на Марка, который внимательно наблюдает за мной. Он ничего не произносит, но я как будто слышу его мягкое – продолжай. И этого достаточно, чтобы нырнуть еще глубже, не боясь захлебнуться.

– Он… он уже не мог говорить, едва дышал. Самое странное, что первой моей эмоцией был не страх и не ужас. Это была злость, Марк. Такая сильная, что я не могла сдвинуться с места. Я ненавидела его за то, что он снова это сделал, снова проиграл. При мне он никогда не принимал, но несколько раз я так же, как и тогда, находила его в подобном состоянии.

Воспоминания материализуются и падают тяжестью на грудь. Темные руки прошлого закрывают глаза. Огромные черные зрачки, синие губы, блестящий от пота лоб.

– И я позволила ему… – Мой подбородок ощутимо дрожит.

– Ди, ты была всего лишь ребенком, – удивительно добрым тоном говорит Марк."

"Слабо улыбаюсь, понимая, что не ошиблась в собеседнике. Рождественский не жалеет меня, но сочувствует. И это именно то, что нужно. В жалости нет ни силы, ни веры, она заставляет быть меньше и слабее, чем ты есть на самом деле. А вот в сочувствии есть принятие, наполняющее уверенностью. «Ты не одинок. Я понимаю тебя. Не осуждаю», – вот, что оно пытается донести.

– Мне было почти одиннадцать, – отвечаю все так же тихо, – и я прекрасно знала, что нужно делать. Не раз видела, как мама его откачивала. Стоило позвонить ей или сразу в больницу, но я не стала.

– Ты позвонила Диме.

– Нет. Точнее, да, но… я позвонила ему уже после того, как…

– Черт, – хрипит Марк. – Звучит действительно дерьмово.

– Ага. Поэтому я никому и не рассказывала. Мне хватало того, что я сама себя за это ненавижу.

– И сейчас?

– Не совсем. Говорят, многие воспоминания из детства стираются, особенно плохие, но я помню все.