(не) сестра для бандита

— Тим, — потянулась ладонью к его щеке, но он в миг перехватил мою руку и прижал ее к своим губам, — я не это мела в виду, не знаю, зачем напомнила, — пожала плечами и не выдержав его пристальный взгляд, отвела в сторону свой.

— Тогда что? — спросил напрягшись.

— Ты возненавидел меня с самого первого взгляда, я помню, видела, как ты на меня смотрел, столько всего было в твоем взгляде. А потом твое ко мне отношение, намеки на…— осеклась, вспомнив все те унижения, что мне пришлось пережить, каждое его слово врезалось в душу, — а потом в миг все поменялось и ты, мы…очевидно, я не могу тебе сопротивляться, глупо это отрицать, только как долго ты будешь вот таким? Я боюсь, что завтра тебе опять что-нибудь стукнет в голову, и твое отношение снова изменится, ты снова запишешь меня в шлюхи и вышвырнешь из своей жизни, тебе же ничего не стоит меня растоптать, и, если раньше я видела в тебе только жестокого и циничного, прости пожалуйста, мудака, то теперь, зная, что ты можешь быть другим…— я замолчала, потому что к горлу подступил ком, а слезы так и рвались наружу, господи, Рита, какая же ты жалкая, тряпка. Тимур молчал, и лишь высоко вздымающаяся грудная клетка говорила о том, что он не так спокоен, как могло бы показаться на первый взгляд.

— Я уже привязалась к тебе, больше, чем привязалась, и это неправильно, вообще все это неправильно и, даже, если у нас что-то и получится, нас не поймут, и в первую очередь не поймут родители. Как я вообще буду смотреть в глаза матери? А твоему отцу? — я закрыла лицо руками, вдруг окончательно осознав, как все это выглядит со стороны. Господи, да он же мне в отцы годится, а я…

— С отцом и твоей матерью я поговорю сам, — он притянул меня к себе, зарыл свои пальцы в мои волос и со стоном впился в мои губы. Все вокруг поплыло, время словно остановилось, тишину нарушали лишь мои тихие всхлипы и его приглушенный стон, он целовал меня яростно, жестко, его язык хозяйничал у меня во рту, а у меня не было сил сопротивляться. — А на счет остального, — он помолчал несколько секунд, словно подбирая слова, а после продолжил, — прости меня.

Я смотрела на него в упор, не веря в то, что он все-таки произнес эти два простых, но в тоже время таких нужных слова, пусть с трудом и наступив себе на горло, но все же произнес.

— Знаешь, я ведь столько раз уверял себя в том, что ты такая же как все, — он усмехнулся, — в моей жизни все продавалось и покупалось, у всего была своя цена, я просто никак не мог поверить в то, что бывает иначе. Наверное, все это пошло из детства, я имею в виду мое устаканившееся мировоззрение. Мне было десять, когда моя мать променяла нас с отцом на забугорного толстосума. Просто, однажды я вернулся из школы, а ее дома не оказалось.