Назад в СССР

— Вы правда не знаете, что ее порадовало?

— Я могу предположить, что… А вам это зачем? — вдруг насторожился кадровик.

— Кадры решают все. Мне нужно устроиться на фабрику.

— А знаете, что? — Илья поправил очки, — А давайте, я у вас заявление приму.

— Так что же вы сразу молчали? Вы тоже можете меня оформить?

— Да, — пробормотал Трошкин. — Просто надо было вам сначала поговорить с начальницей, но формально, вы же поговорили?

— Конечно, — закивал я. — Очень душевно. Я рассказал ей о своей семье и увлечениях. И том, что боюсь уколов.

— Странно… — не понял сарказма Илья. — Обычно она спрашивает только о наличии судимости и беременности.

— Не судим, не беременен… Готов трудиться на благо родины. Кстати, что у вас у на фабрике производят? Балалайки?

— Нет, что вы, балалайки в Ленинграде делают, а мы — гитары.

— Отлично, я их все равно не различаю.

Мы прошли в кабинет Ильи. По сравнению с хоромами начальницы, он оказался крохотным, словно нора хоббита. К тому же там стояло два стола и два стула. Он явно сидел там не один.

— Присаживайтесь, — Илья кивнул на свободный стул.

Я еле протиснулся между столом и стулом. Хозяин этого рабочего места явно похудее меня будет. Скорее всего, девушка. Судя по огрызку косметического черного карандаша, затерявшегося среди бумаг на столе, мои предположения верны. Довольно-таки стройная и скорее всего молодая девушка здесь сидит. А Трошкина на зрелую даму потянуло. Наверное, подсознательно выбирает себе вторую маму.

— А что напарница ваша, — спросил я. — Не будет против, если я ее место займу?

— Да нет, она в отпуске. Нас трое всего кадровиков на весь завод. А сейчас вообще вдвоем. Вот и зашиваемся. Поэтому Раиса Робертовна такая злая.

Илья мечтательно возвел глаза к потолку, когда произносил имя Зверевой. Потом он заговорчески посмотрел на меня и вполголоса проговорил:

— Цветам она радовалась.

— Каким цветам? — не понял я.

— Ну, вы спросили, что ее радует. Гвоздики у себя на столе нашла. И настроение у нее весь день хорошее было.

Желание выговориться у Трошкина пересилило скрытность и осторожность. Зачастую, выговориться перед незнакомцем гораздо легче. Если он осудит, это не так заденет. Поэтому самая разрушающая критика — это со стороны близких. Похоже, я единственная живая душа, с кем он мог поделиться своими эмоциями.

— Эх, Илья, Илья, — покачал я головой. — Кто же женщине гвоздики дарит?

— С чего вы взяли, что это я? — кадровик густо покраснел.

— Я говорю, тюльпаны бы лучше купили или другие мимозы.

— Гвоздики — красивые цветы. У меня мама их любит.

— Мама-то, понятно. Только репутация у цветка испорчена.

— Как это? — Илья удивленно уставился на меня и даже наскоро протер очки носовым платком, чтобы лучше меня «слышать».