Наследники Скорби

Головокружение, тошнота и горячка усиливались. Правая рука болела, кулак на ней не удавалось сжать — всю простреливало до ключицы. Хотелось пить. Судорога усталости сводила тело. Колени были изодраны, ладони — в занозах. Но самое страшное заключалось в другом — сосна стояла в стороне от тына, в стороне от ворот. Если спасение и придет, никто не увидит жалкую испуганную девушку, схоронившуюся в кроне могучего дерева.

Она заскулила, вжимаясь щекой в теплую смолистую кору — стонала, проваливалась в смутное забытье, выныривала из него, покрытая испариной и трясущаяся от ужаса и озноба, снова уплывала в беспамятство и так много-много, бессчетное число раз.

С наступлением тьмы волколаки кружили под деревом, рычали, выли, скребли когтями толстый ствол. Клёне было все равно. Ее изнеможение и отчаяние достигли такой глубины, что она уже не могла бояться. Она хотела умереть, и лишь мысли о матери, а также глубокий стыд перед отчимом заставляли цепляться за жизнь, которая медленно оставляла слабеющее тело."

"А над черным лесом стремительно неслись облака. Ветер набирал силу. И в воздухе впервые за долгие месяцы пахло дождем.

34

Он бежит, бежит, бежит… Быстрее! Прыжок! И сильное тело вытягивается, взлетает над узким логом, преодолевает его в один мах. И снова вперед, сквозь заросли папоротника, сквозь молодую поросль кустов бузины… Бежать, бежать, бежать! Хлопья пенной слюны летят и липнут к впалым бокам, язык вываливается из пасти. Бежать, бежать! Выпрыгнуть из тесной шкуры, сорвать ее с себя, сбросить, разодрать до мяса. Пусть боль! Телесная боль, но только не эта тоска, не отчаяние, не одиночество!

Волк несся лесом, стелился над землей. Казалось, по следу за ним мчатся охотники и вот-вот настигнут. Но никто серого не загонял. Если только сам себя, да засевшие в голове хрип, скулеж, рычание. Не успел, не успел, не успел! Сгубили всю Стаю! Всех вырезали. Добро же вам, скоты бессердечные. Будет радости. Он соберет новых. Будет мстить. Убивать будет, чтобы из дому высунуться боялись, чтобы ночью в погребах запирались семьями. Твари!

Нырнуть в молодой колючий ельник, упасть без сил и зарываться, зарываться в рыхлую теплую землю носом, выть, рычать глухо, грызть корни, захлебываясь от бессильной злобы, от обиды, от снедающей сердце боли, от ужаса…

Молодой сильный зверь катался между деревцами, скреб сильными лапами вокруг себя и надсадно страшно тосковал. Потом он устал и заснул. Ночь принесла облегчение. Одинец очнулся от забытья, поднял уши и затаился.

— Где вы, братья мои?

Он запрокинул голову, глядя на круглую бледную луну, вынырнувшую из-за облаков.

— Где вы, мои братья?

Серый закрыл зеленые глаза, в каждом из которых отражалось по ночному солнцу, и завыл. Протяжную и тоскливую поминальную песню. Он выл, выл и выл.