Наследник для чемпиона

— У меня была задержка, — надеюсь, это понятно для него, и мне не нужно использовать более унизительные термины. Бросив на Тимура взгляд, ловлю его, сосредоточенный, и немного свободнее выдыхаю. — Я сделала тест. Он сразу показал две полоски.

— И что ты делала дальше?

Я шумно выдыхаю. Нахожу глазами Мишу и снова опускаю взгляд.

— Записалась на консультацию к гинекологу, — бормочу я.

— Зачем? — тут же следует вопрос. — Ты думала о том, чтобы избавиться от него?"

"— Конечно, нет, — выпаливаю я возмущенно. Но потом меня все же что-то подбивает покаяться: — Может, в самом начале… В первые минуты… Потом я полезла в интернет и прочитала там… Я увидела изображения эмбриона, и там было сказано, что в четыре-пять недель у него уже бьется сердце… — больше сказать ничего не могу. Голос срывается, грудь сдавливает, и из глаз выкатываются две крохотные слезинки.

Я даже смахнуть их не могу, потому что Тихомиров меня так и не отпускает. Глубоко дышу, пытаясь взять под контроль свое самообладание. Однако это трудно сделать, когда Тимур продолжает меня допрашивать.

— Почему он родился раньше?

— Не знаю… Все вроде шло нормально. Но под утро двадцать восьмого у меня отошли воды.

— И что потом?

— Мама вызвала скорую и… В двенадцать тридцать я родила Мишу.

— Были какие-то проблемы?

— Ничего значительного, — выдыхаю полуправду.

У меня просто не хватит сейчас сил вдаваться в подробности.

— Ты сказала, что не любила его отца. То есть меня, — вспоминает Тихомиров, делая ожидаемые выводы. Я не пытаюсь его поправить. Меня шокируют, возмущают и крайне смущают какие-либо разговоры о прошлых чувствах. Если бы я могла вырваться, я бы точно уже бежала от него. Не заботясь о том, как это выглядит и какие эмоции изобличает. А уж когда он продолжает… — Зачем же ты назвала его Мишей? Это как-то связано с моим прозвищем?

Дышать на мгновение прекращаю. Вскидываю к нему взгляд и выпаливаю:

— У тебя нет прав задавать мне такие вопросы!

— Если у кого из нас и есть право злиться, то это у меня, — ощетинивается в ответ Тимур. В отличие от меня, голос не повышает, но ему и не надо. Такими интонациями орудует, кожу срывает. — Я уже никогда не узнаю, каким мой сын был в младенчестве. Не услышу его первое слово. Не увижу первые шаги. Но знаешь, что самое хреновое во всем этом? — цедит, сжимая мою ладонь. Я вздрагиваю, моргаю и снова смотрю ему в глаза. — То, что все это время он думал и продолжает думать, что я его бросил.

— Я такого не говорила… — тихо оправдываюсь, мотая головой.

— Твоя мать и другие люди сказали за тебя, — жестко высекает Тихомиров. — Так всегда и бывает, Полина.

Я вдруг задумываюсь, что он все чаще стал обращаться ко мне по имени. Нет больше дерзкого и ласкового «Птичка». Он словно постоянно пытается меня одернуть или как-то задеть.