Наши предки

Цельный человек, пока еще нечетко обрисованный мною в «Раздвоенном виконте», здесь, в «Бароне на дереве», проявился в образе героя, раскрывающегося во всей своей полноте и беззаветной самоотверженности. В этом персонаже я столкнулся с чем-то совершенно для себя неожиданным: я воспринял его всерьез, поверил в него, отождествился с ним. К тому же в поисках минувшей эпохи, в которой можно было бы раскинуть вымышленную страну, сплошь заросшую деревьями, я уступил обаянию восемнадцатого века, периода невиданных перемен на рубеже веков. Вот почему мой главный герой, барон Козимо ди Рондо, выйдя за рамки гротеска, приобрел черты нравственного портрета эпохи с ярко выраженными культурно-историческими признаками. Ценным подспорьем для авторской фантазии стали исследования моих друзей-историков об итальянских якобинцах и деятелях эпохи Просвещения. В игру культурно-нравственных перспектив романа вписался и женский персонаж (Виола). Вопреки просветительской определенности, он олицетворял стремление барокко, а следом и романтизма, ко всеобщности, стремление, рискующее перерасти в разрушительную тенденцию, гонку в никуда.

О второстепенных персонажах, возникших в силу спонтанного разрастания романной стихии, сказать особо нечего. Почти всех их роднит то, что они одиночки, но одиночество это грешит неким изъяном в сравнении с «единственно правильным одиночеством» главного героя. Взять хотя бы кавалера Адвоката, в котором повторяются черты, характерные для доктора Трелони. XVIII в., великое столетие эксцентриков, словно специально было создано для того, чтобы разместить в нем галерею чудаков. Значит, и Козимо ди Рондо можно воспринимать как эксцентрика, пытающегося придать универсальный смысл своей эксцентричности? С этой точки зрения «Барон на дереве» не до конца отвечал на поставленный мною вопрос. Ясно, что сегодня мы живем не в мире чудаков, а среди людей, лишенных самой элементарной индивидуальности, настолько их человеческое начало сводится к абстрактной сумме заранее установленных правил поведения. Сегодня вопрос заключается не просто в частичной утрате самих себя, а в утрате полной, в абсолютном несуществовании.

От первобытного человека, составлявшего со вселенной одно целое и, можно сказать, еще не существовавшего, поскольку он не отделился от органической материи, мы медленно пришли к человеку искусственному: составляя одно целое на сей раз с продуктами производства и ситуациями, он также не существует, поскольку ни с чем не соприкасается и не вступает в отношения (и в борьбу, а через борьбу в гармонию) с тем (природой или историей), что его окружает; он лишь абстрактно «функционирует».