Наши предки

Иначе говоря, я не смирялся с враждебной реальностью; наоборот, я привносил в нее движение, удаль, живость, сдержанность стиля и безжалостный оптимизм, присущие литературе Сопротивления.

Поначалу меня подталкивали лишь этот порыв и сюжет, точнее даже образ. У истока каждой из написанных мною вещей лежит образ. Он возникает неизвестно откуда и вертится, вертится у меня в голове. Так может продолжаться годами. Постепенно я превращаю образ в сюжет, с началом и концом. Одновременно я убеждаюсь, что в нем содержится некий смысл. Впрочем, часто оба этих процесса идут параллельно и не зависят друг от друга. Когда я сажусь писать, это еще обрывисто и едва очерчено в моем сознании. Только по ходу писания все становится на свое место.

С некоторых пор я подумывал о человеке, рассеченном надвое сверху донизу. При этом обе его половинки живут вполне самостоятельно. История солдата, воевавшего на одной из недавних войн? Но сатира в духе экспрессионизма уже набила оскомину. Лучше битвы из глубокой старины — турки, удар кривой саблей… Или нет — пушечный выстрел. Так легче представить, будто одна половика вначале была уничтожена, а потом вдруг нашлась. Тогда турки с пушками? Именно, австро-турецкие войны конца семнадцатого века, принц Евгений — только все это достаточно размыто, исторический роман меня (пока) не занимал. Итак, одна половина выживает, вторая появится во второй части. Как же их разграничить? Самый проверенный способ — сделать одну половину хорошей, а другую — плохой. Противопоставление в духе Р. Л. Стивенсона, таких его героев, как д-р Джекил и м-р Хайд или двое братьев из «Владельца Баллантрэ». Сюжетная канва сама собою выстраивалась по строго геометрической схеме. И критики могли уже вступить на ложный путь, утверждая, что больше всего меня волнует вопрос добра и зла. Как бы не так: вопрос этот меня вовсе не трогал, я даже ни на минуту не задумывался о добре и зле. Подобно художнику, использующему цветовой контраст, чтобы нагляднее выделить форму, я использовал хорошо известный повествовательный контраст, чтобы нагляднее обозначить волновавший меня вопрос: раздвоенность современного человека.

Современный человек раздвоен, изувечен, ущербен, враждебен самому себе. Маркс называл его «отчужденным», Фрейд — «подавленным». Гармония античных времен утрачена, и мы стремимся обрести новую цельность. Вот в чем заключалось то идейно-нравственное ядро, которое я сознательно пытался вложить в свой роман. Однако я не собирался придавать роману преимущественно философский характер. Прежде всего мне хотелось сколотить крепкий художественный остов, работающий как отлаженный механизм, кровью и плотью которого стала бы творческая фантазия.