Часть Европы. От истоков до монгольского нашествия

Базилевсы отвечают, что не могут выдать царевну за язычника. После некоторой торговли относительно того, что должно произойти раньше – крещение или приезд царевны, стороны приходят к соглашению: Анна приедет со священниками, они совершат обряд крещения, а затем состоится венчание.

Последней каплей, окончательно разрешившей сомнения Владимира, становится болезнь, поразившая его «по божественному промыслу»: князь вдруг слепнет. Прибывшая в Корсунь царевна говорит, что нужно поскорее стать христианином и тогда недуг пройдет. Тут-то Владимир наконец крестится. Едва епископ «возложил на него руку», как слепота сразу прошла. И многие приближенные, увидев это, тоже стали христианами. (Между прочим, с хитрого Владимира вполне сталось бы инсценировать временную слепоту, чтобы преодолеть предубеждение тех дружинников, которым не нравилась идея перехода в чужеземную религию).

Отдав Византии Корсунь как «вено» (свадебный выкуп) за царевну, Владимир возвращается в Киев. Там он велит изрубить или сжечь идолов, которых совсем недавно с такой помпой установил, а главного из них, Перуна, привязывают к хвосту коня, колотя палками, и сбрасывают в реку.

Поскольку киевляне не очень-то хотят креститься, князь объявляет, чтобы назавтра все пришли к реке, а кто не придет – «противник мне да будеть». После этого все, конечно, являются, и свершается массовое крещение.

Случилось это, согласно летописи, 28 июля (по Григорианскому календарю) 988 года.

А теперь давайте пройдем по канве событий еще раз, чтобы получить ответы на возникающие по ходу чтения вопросы и привести версию «Повести» в соответствие с другими историческими источниками.

Начнем с того, что никакого открытого конкурса конфессий скорее всего не было – это не более чем притча, полемический прием, с помощью которого монах-летописец прославляет свою веру и принижает иные.

В конце Х века у Владимира не могло существовать серьезных сомнений относительно того, что в качестве государственной религии выбирать следует христианство, причем именно византийского толка.

Ислам вряд ли мог вызывать в Киеве особенное почтение, поскольку ассоциировался прежде всего со слабым волжско-булгарским царством, которое русские не раз побеждали. До Рима было далеко, серьезных политико-экономических связей с ним у Руси не существовало, а западноевропейская империя только-только сформировалась и не могла восприниматься как нечто, равнозначное великой и вечной Византии. Об иудаизме нечего и говорить: он был дискредитирован тем, что хазарские каганы к тому времени сами от него отказались и приняли ислам, попав в политическую зависимость от Хорезма.

Таким образом, речь могла идти только о греческом христианстве.