Нашествие. Попаданец во времена Отечественной войны 1812 года

Да разве, когда воюешь, спрашиваешь названия? И карт топографических не было.

Допрос длился часа три. Алексей уже утомился, ему бы полежать, на лбу испарина выступила. Держался на самолюбии. Все же допрос закончился.

– Прошу пределы госпиталя не покидать до окончания проверки, – важно сказал чиновник. – Свободны пока.

У писаря Алексей поинтересовался: кто такой?

– Добринский его фамилия, из полиции, Особенная канцелярия.

Сразу стало понятно, что вынюхивает. Можно еще немного отлежаться и сбежать, взяв чужую фамилию. Документов все равно никаких нет. Однако хотелось в полк. Повоевать совместно с товарищами, а более того, объясниться с Павлом Яковлевичем, командиром полка. Что не дезертир он, воевал, урон противнику нанес. Одним словом, обелить свое имя. Дезертир – уж очень постыдное пятно. И во время военных действий наказание обычно у трибунала одно – расстрел. Сейчас его под замок не заперли, потому как в госпитале находится. Так ведь не ранен, могут передумать. Лечения нет – какая разница, где лежать? В госпитале или на гауптвахте? Или даже в тюрьме. В общем, попал как кур в ощип. Не кружилась бы так голова и было сил побольше, сбежал бы. Снова можно партизанить, а не захочется – поселиться на житье в Санкт-Петербурге, где никто его не знает. Или даже перенестись в свое время. Хотя не привык он бросать дело на половине пути. Вот когда войдет с войсками в Париж, да пройдет по его улицам победным шагом в строю армейском, тогда другое дело! Удовлетворение будет как от хорошо выполненной работы. Без этого – никак. Если завершил начатое дело, должен удовольствие получить, иначе не служба или работа, а исполнение унылых обязанностей, и жизнь скучна.

Убежать уже не думал, но замечать стал, что приглядывают за ним. Побрел в туалет – обязательно следом кто-то увяжется. Видимо, с подачи чиновника. Неужели из Петербурга приехал по его душу? Да нет, наверняка куча таких, как Алексей. Кто-то погиб, другие раненые лежат, вполне вероятно, где-нибудь в крестьянской избе, в глухой деревне. Были и дезертиры, на любой войне они находились, кому своя никчемная жизнь дороже судьбы Отечества. И перебежчики наверняка были, что хуже дезертиров, потому что своих предавать – последнее дело, край нравственного падения. Теперь, когда чувствуется, что победа за русским оружием будет, дезертиры и предатели обеспокоились о своей судьбе. Вроде и Россия велика, и Европа, но спрятаться сложно. Тем более не все предатели хорошо владели французским или другими языками.

Иной раз вспоминал об Иване и Матвее. Погибли или были ранены и уцелели? Если погибли, то и могилы не будет, трупы селяне сжигали. Если ранены, отлеживаются в деревенской избе. Так ведь и не сыщешь.