Наша навсегда

Где-то за пределами его остался мой предполагаемый отец, Ирка, она, кстати, понятливо не домогалась до меня, когда узнала о случившемся. Принесла соболезнования, спросила, чем помочь, выразила настойчивое желание приехать, но, выяснив, что я не одна, и что помощи тут вагонище, просто отступила в сторону, предупредив, что все текущие наши вопросы с композитором и выходом новой совместной песни решит сама.

А я, вяло порадовавшись, что настоящих людей в моей жизни все же гораздо больше, чем тварей, вернулась к просмотру какого-то сериала, под бок к молчаливому горячему, как печка, Камню.

Он обнял меня, потерся подбородком о мою макушку, вздохнул… И на меня снизошло невероятное уютное спокойствие.

Лис где-то бегал по делам, он, оказывается, не просто так сюда приехал, а по поводу, да еще и дополнительные поводы нашлись, а Камень остался.

Я знала, что вечером они поменяются. Камень поедет решать вопросы Бешеного Лиса, те, которые самому Бешеному Лису решать некогда или не по статусу, а Лис останется со мной. Будет смешить, пытаться готовить странные блюда, которым его научили африканские аборигены, тискать меня, целовать. И ни слова не скажет про то, что там, снаружи.

Мне нужны были эти дни, серые, тягучие, с теплыми всплесками любви и заботы. Без разговоров, выяснений отношений, мыслей о будущем.

Безвременье.

Похороны я пережила спокойно.

То ли успокоилась уже настолько, что все воспринималось через призму этого спокойствия, то ли присутствие Лиса и Камня помогло. А, возможно, еще то, что я вообще никакого участия в организации не принимала.

И маму увидела уже в гробу, спокойную и даже красивую.

И чуть-чуть похожую на ту яркую улыбчивую девушку с видео.

Большой, который, оказывается, полностью взял на себя организацию, стоял рядом, хмуро смотрел то на меня и моих мужчин, находящихся ближе ко мне, чем он, то — с сожалением и легким флером ностальгии — на маму. Вспоминал, наверно. И, может, жалел, что не удалось увидеться. Поговорить.

А я…

Я смотрела и думала, что не обижаюсь на нее. Давно уже. Наверно, перестала ровно в тот момент, когда увидела ее на кровати, больную и полубезумную. Невозможно обижаться, таить зло, на человека, который не понимает, что делает и говорит.

Раньше, когда она понимала, когда осознанно пыталась причинить мне добро, провести единственно верным, по ее мнению, жизненным путем, я обижалась, да. Не понимала, злилась, пыталась объяснить, когда в этом еще был смысл. Пыталась найти в этой женщине, бесконечно далекой от меня, ту, что ласкала, кормила, укачивала, рассказывала сказки, водила в детский сад и на кружки. В школу, в первый класс. Заплетала в волосы огромные банты. Улыбалась.