Наша навсегда

Выпускаю трубку из рук.

Ее тут же подхватывает Камень, щурится на меня тревожно, прикладывает к уху и слушает врача, кивает.

А меня обнимает Лис.

Порывисто, сильно, сжимает со спины так, что дышать тяжело становится. Или это от другого?

Не сразу понимаю, что меня душат слезы."

"Они текут по щекам, а внутри — по гортани, закупоривают, заставляют сжаться.

И мне ужасно хочется получить больше воздуха, больше, больше! Царапаю горло, и Лис тут же перехватывает мои руки, целует вспоротую ногтями кожу. Его губы горячие, а я — холодная.

И не вижу ничего.

Только Лешку, молча кивающего в ответ на слова врача, а затем задающего короткие вопросы. При этом он не сводит с меня напряженного взгляда, а я сказать ничего не могу. Лис не выпускает, держит, целует, что-то шепчет, я даже не слышу, что именно. Просто понимаю, что он меня греет. Они оба сейчас греют.

Потому что холодная я совсем. Дрожу.

Все остальное словно в тумане: расстроенный голос Большого, короткие распоряжения хозяина дома, потом мы куда-то идем, едем…

За окнами машины мелькают деревья.

А мне холодно. И тепла сидящих рядом с двух сторон мужчин не хватает.

Голос врача на репите звучит в голове.

Умерла. Умерла. Умерла.

Вот и все.

Все.

У меня никого не осталось. Совсем никого.

— Совсем никого… — я шепчу это вслух, для себя. Но меня слышат.

— Мы есть, малышка, — голос Лиса непривычно серьезный и нежный, а его поцелуи — утешающие, — мы. Я и Камешек.

На мои холодные ладони падает огромная огненная рука Лешки. Он не умеет утешать. Делает то, что умеет. Греет.

Боже…

Если бы не они, я бы замерзла полностью.

Они не говорят привычных слов, банальных, не нужных. Они просто рядом.

И мне становится легче.

Оглядываюсь, только теперь осознавая, что мы куда-то едем.

— Куда мы?

— Надо в город, — коротко говорит Лешка.

— Но… Надо же в больницу, — мозги не работают совершенно, голова тяжелая и пустая, слова вспоминаются с трудом, — что-то же надо сделать, да? Документы… Похороны…

— Этим займутся, не волнуйся, — отвечает Лис, — ты ничего делать не будешь.

— Но это же… Мама… — я произношу это, и голос дрожит.

Умерла. Как так? Умерла.

Когда я ехала сюда, уже зная, что она больна, что у нее был инсульт, тяжелый инсульт, все равно даже мысли не допускалось, что может быть такой исход…

Мы не были близки, а ее поступки вообще заставили забыть, что у меня была семья, родители, но… Но я все время, на каком-то подсознательном уровне, знала, что она где-то есть, она живет, находится в одном со мной мире. И было… Не спокойно, нет. Правильно. Это было правильно.

А сейчас неправильно.

Мир неправильный сейчас.

— Маленькая, — Камень сжимает мои ледяные ладони, смотрит в глаза, — тебе надо отдохнуть, понятно? Ни о чем не беспокойся. Мы все сделаем.