Нас больше нет

 — Давид пытается обнять ее, но она его отталкивает, бьет кулачками по груди, а я просто голову опускаю, смотрю на потрескавшуюся краску на деревянном полу, замечаю, как с подбородка сорвалась капля и падает вниз.

Давид пытается успокоить Настю, ей сейчас это больше нужно. Я знаю, что он с тревогой в мою сторону косится, но я просто одна побыть хочу.

— Они сказали, что он предатель, застрелился. Это ведь неправда?

— Неправда. Ваш отец никогда не был предателем и до последнего боролся за справедливость. Все, успокойся, Настя, тише. Хочешь воды? Нет? Тогда давай ты приляжешь, мы поговорим спокойно. Я знаю, это непросто принять, осознать, но ты жива, и это главное, — тихо и монотонно говорит он.

Я встаю со своего места, привлекая внимание Давида своим движением. Поднимаю взгляд на него, отвечаю на немой вопрос:

— Я выйду. Проветрюсь. Далеко не буду отходить. На поваленном дереве у реки посижу.

Давид смотрит на меня с сомнением. Кивает. Я знаю что ему нужно остаться с Настей. Она сейчас бомба замедленного действия. Абсолютно нестабильна. Хочу спросить у Леонова, не осталось ли у него больше тех таблеток, которыми он напоил ее по дороге сюда, но не решаюсь сделать этого при Насте.

Давид дает мне ключ, я выхожу, тихо прикрывая за собой дверь. Всхлипы сестры слышать невыносимо.

Бреду в сторону реки, перед глазами все расплывается, слезы удержать никак не получается. Я внезапно остро ощущаю, как на меня навалилось одиночество. До меня доходит осознание того, что взрослеем мы не во время совершеннолетия, или когда нам тридцать исполняется, нет. Мы становимся взрослыми, когда уходит последний человек, который был с этим детством связан и у нас остаются лишь воспоминания.

Сначала бабушка, теперь и отец. Некому сказать: «а помнишь?». Не с кем фотографии старые в альбоме пересматривать. И от этого невыносимо грустно. Пусть с отцом мы и не были близки.

Не знаю сколько времени сижу вот так на поваленном дереве. Успеваю мысленно пережить еще раз каждый миг своей жизни. Не могу понять почему Давид столько времени молчал. Не надеялся ведь, что мы забудем папу или он внезапно воскреснет?

Я вздрагиваю, когда мне на плечи ложится плед. Мужской голос возвращает меня в реальность.

— Прохладно уже, — тихо произносит Давид, присаживается рядом. Его голос отдается вибрацией в груди. — Как ты?

Он обхватывает пальцами мой подбородок, заставляя повернуть голову в его сторону и поднять взгляд. Он взволнован, в глазах вина, словно это он виновен в том что с нами происходит. Большим пальцем стирает слезы, что скользят по щекам к подбородку.

— Нормально. А Настя?…

— Спит.