Наглый. Дерзкий. Родной

Нас кто-то слил, возможно, свои, и Иванова вместо того, чтобы привести нас к своим поставщикам, затихарилась, постаралась избавиться от товара и уехать из страны.

Начальство приняло решение – брать всех. Проверять и шерстить каждого, кто хоть как-то был связан с нашим делом. Потеряем Иванову – концы будем еще год искать. Брали по принципу «вяжем сейчас, разбираться будем потом!»

Единственное, что я мог, – попросить пацанов из маски-шоу сильно не лютовать в салоне Кати. И украдкой написать ей сообщение, хоть так предупредить, чтоб не боялась ничего. Ольгу мы задержали до выяснения, остальных отпустили с миром.

Я зашел в кабинет, упал на стул и обхватил голову ладонями.

– Что головушку повесил, сокол? – не мог не сыронизировать Лева.

– Катерину в коридоре встретили, – вместо меня ответил Кир.

Лева присвистнул.

– А я говорил, – не преминул напомнить брат.

– Пошел ты! – беззлобно попросил я.

– Ты, Мотя, всегда без тормозов был, а тут совсем с катушек слетел со своей Катериной Романовной. Завелся, как зайчик Дюрасел с батарейкой в одном месте. Подождать совсем невмоготу было, да? Надо было обязательно именно тебе с ней сближаться… А теперь нашкодил и сидит, страдает.

Я поднял на него взгляд, который говорил много больше слов.

– О, уплыл, моряк! Что, все так серьезно?

– Я ее защитить хочу сильнее, чем трахнуть, – признался я.

– Твою ж мать… Ладно, разберемся, добьемся, женим тебя, малой. Если надо, я снова готов напялить шорты с пчелами, поить синявок и мерзнуть в речке. Слышишь? Ты только не заводись опять, с умом действуй, а то я тебя знаю, сейчас попрешь напролом и окончательно все испортишь. Затихни пока, дай Кате немного успокоиться и сам на рожон не лезь. Второе твое крупное дело, и такой залет…

А меня ломало. Физически выкручивало каждый сустав.

Я даже себе не мог объяснить, почему Катерина так меня завела. Что в ней особенного? Чем отличается от других?

И тут же пришел ответ – всем. Потому что она такая одна. Сильная и слабая одновременно. Красивая настолько, что у меня зубы сводило. Глаза у нее – омуты голубые, в которых тонуть не страшно, пахнет так, что у меня голова кружится. И улыбка светлая, что самому в ответ улыбаться хотелось.

Лева прав, я дебил без тормозов и совести. Мог бы смотреть со стороны, мог кого-то другого в разработку взять, Иванову или Лизу, вечно недовольную.

Не смог я себя пересилить.

Вокруг нее вечно мужики крутились, Додик примером. Я ей тогда правду сказал, она сама не замечала, как мужики шеи ей вслед сворачивали и слюнями обливались. А я видел.

Первые пару дней наружки понять не мог, что в ней такого. Присматривался, искал. И нашел на свою голову…

«Тормози, Мот! Тормози», – приказал себе, когда понял, что сорвался с места и собрался на выход.