Высоко над страхом

Спать она легла в том же наряде, в котором вечером хлопотала по дому, поя Корсакова и Селезнева чаем, то есть в джинсах и тонкой оранжевой водолазке с высоким горлом.

Иван с Селезневым за чаем успели накоротке обсудить ситуацию с портом. Точнее, Селезнев, весь день продежуривший в Лидиной квартире и использовавший это время с толком, задавал уточняющие вопросы, смысла которых Иван не понимал, но отвечал исправно, отдавая дань огромному опыту оперативной работы, который был у его будущего начальника службы безопасности. Наверное, тот знал, что делает.

Вопросы эти, впрочем, к ситуации в порту относились мало. Иван рассказывал про свою фирму, которую создал двенадцать лет назад и которая процветала благодаря тому, что он все это время денно и нощно пахал. О Паше Яковлеве, надежном друге и соратнике, который, в отличие от Ивана, совсем не обладал предпринимательской жилкой, зато был гуру в менеджменте и финансах. О Рите (покосившись на Лиду, он слегка покраснел, а она сделала вид, что эта часть разговора ее ни капельки не интересует, хотя обо всем остальном слушала внимательно), которая уже два года пыталась заставить Корсакова на ней жениться и которую он терпел лишь благодаря ее феноменальным профессиональным (на этом слове он сделал ударение) качествам."

"Он только перешел к рассказу о том, как Вальтер Битнер посоветовал ему купить порт и как состоялась сделка с Матвеевым и Беляевым, как Селезнев отставил пустую чашку, хлопнул себя по коленкам и встал.

— Остальное завтра, — сказал он. — Мне домой пора. Я, в отличие от тебя, человек семейный, а на дворе уж десятый час. Завтра приду в восемь, тебя отпущу на работу. Вы, барышня, завтра дежурите?

— Да, — кивнула Лида.

— Ну, значит, часиков в восемь вечера ты меня снова сменишь. И договорим. Лады?

Селезнев ушел, Лида молча вымыла посуду, деликатно вышла из кухни, когда Иван позвонил матери, и, вернувшись в комнату, он обнаружил ее лежащей в постели в полном «обмундировании». Ему стало смешно.

Утром он, к своей вящей радости, увидел, что она его уже почти не стесняется. Встав по звонку будильника, она мелодично пропела звонким, как колокольчик, голосом «доброе утро», вскочила с кровати и убежала в ванную.

Зашумела вода в душе, Иван представил, как она стягивает свои джинсы и водолазку, сбрасывает на пол невесомое белье, прячущееся под ними, и встает под колкие, еще не до конца прогревшиеся струи воды, падающие на ее обнаженное тело. Картина была такой осязаемой, что Иван судорожно сглотнул и перевернулся с живота на бок, так как лежать стало неудобно.

Она пела в душе, видимо, совсем расслабившись от того, что он даже и не думал ночью к ней приставать. То есть он очень даже думал, но так и не решился, боясь нарушить то хрупкое доверие, которое она к нему испытывала.