Над пропастью во лжи

Володя мгновенно скисает. Он, видно, надеялся, что сегодня вернется с работы пораньше, вот только отвезет меня домой, – рассчитывал, что после перелета мне захочется отоспаться. Поездка за город, в район правительственных дач совершенно не радует его. Полтора часа по забитому пробками узкому шоссе, которое к тому же постоянно перекрывается для проезда правительственных машин, позднее возвращение в город… Домой ему светит добраться только за полночь, как и мне. А ведь его ждут жена и ребенок…

Разница только в том, что когда он вернется домой, ворча и проклиная все на свете, то завалится спать, а я в это время засяду за подготовку к утреннему совещанию.

На даче депутата Государственной Думы Ивана Сергачева я была лишь однажды, еще на заре становления Организации, в девяносто пятом году. Тогда Сергачев самолично пригласил нас для знакомства. На встрече он пожимал руки, суетился, долго и красиво говорил об экуменическом движении церквей. Незадолго до того за политическую деятельность, несовместимую с высоким званием пастыря, его лишили сана православного священника. Тогда же обидчивый Иван Егорович наградил себя титулом борца за свободу совести и возгордился. Назло бывшим коллегам он появлялся на заседаниях Думы в черной рясе с огромным крестом на груди, толкал с трибуны страстные речи, злобно пророчил грядущее сращение Церкви и государства, клеймил клерикальные круги, потакал представителям неофициальных конфессий – и тем снискал себе титул борца с системой. Теперь этот титул надо было отрабатывать."

"Все лезут в люди, как сказал когда-то Гоголь. Все лезут на Рублево-Успенское шоссе, как сказал бы он нынче. Здешние поселки – выставка богатства, апофеоз властопочитания, средоточие честолюбивых замыслов, оптический фокус неудовлетворенных амбиций. Увы, люди суетны. Лестно, когда до президентской лачуги рукой подать, а сосед справа служит клерком в министерстве. О tempora, о mores! А о душе подумать?..

Депутат встретил меня в саду, за кружевным двухметровым забором, прикрывавшим дачу ажурной броней. Его охрана, флегматичная и ожиревшая, напоминала дворовых псов, которых слишком хорошо кормят. А ведь известно: чтобы собака хорошо служила, она должна быть голодной. Сам поп-расстрига был худощавым, живым человеком с бородкой клинышком и внимательными зеленоватыми глазками. Кого-то он мне напоминал… Кого-то до боли знакомого, из моей прошлой, раз и навсегда перечеркнутой жизни… Феофилакта, что ли…

Сердце влажно колыхнулось, сжалось от предчувствия близкой боли, но все же расслабилось, усилием воли обмякло, – и судорога воспоминания безболезненно ушла в прошлое, как в песок. Странно, что я вообще ее допустила.